НАЧАЛО РАССКАЗА:
Однако, к огромному облегчению Евгении, всё торжество прошло просто замечательно, словно по маслу. Молодые супруги выглядели великолепно и невероятно счастливыми. Организация свадьбы была на самом высоком уровне, гости были довольны и веселились от души. Евгения поняла, что зря так переживала перед встречей с прабабушкой Нины. Оказалось, старушка почти ничего не видит из-за катаракты, и с трудом различает только силуэты и яркие пятна. Она сидела в инвалидном кресле под неусыпным присмотром своей сиделки, тихая и умиротворённая. Для старой женщины этот день был, без преувеличения, самым счастливым в её долгой жизни: видимое дело, её любимую правнучку наконец-то выдали замуж за хорошего человека, и она, Нина Григорьевна, дожила до этого светлого дня.
Но вот Нину Григорьевну, к огромному сожалению, узнала Маргарита Сергеевна. Она весь праздничный вечер не спускала с неё настороженного взгляда, то и дело поглядывая то на старушку, то на Нину, то на свою дочь Евгению. В какой-то момент, когда все гости были заняты конкурсами и танцами, она утянула дочь в дальний угол зала, подальше от любопытных глаз и ушей.
— Женя, ты её узнала? — прошептала мать, и в её голосе слышался неподдельный ужас. — Это же та самая бабка, бабка того самого Дениса. Та, что жила с ним в соседнем дворе. Ты помнишь её?
— Мама, я всё прекрасно помню, — совершенно спокойно, даже буднично, отозвалась Евгения. — Более того, я знаю о ней и о Нине гораздо больше, чем ты можешь себе представить.
— Что ты хочешь этим сказать? — Маргарита Сергеевна побледнела, предчувствуя неладное.
— А то, мама, что сегодня выдают замуж не просто какую-то девушку Нину, — Евгения сделала драматическую паузу. — Ты сегодня не просто внука женишь, но и внучку замуж выдаёшь. Нина — моя дочь. И твоя, получается, родная внучка, которую ты когда-то велела мне бросить.
Маргарита Сергеевна сначала не поняла, открыла рот, потом закрыла, а потом её лицо сначала побелело как мел, а потом покрылось багровыми пятнами. Она не могла вымолвить ни слова от потрясения, только часто и мелко кивала, словно китайский болванчик, и беззвучно шевелила губами. А Евгения вкратце, но ёмко пересказала матери всё, что поведал ей частный детектив.
— А Михаил? — наконец, с трудом обретя дар речи, прошептала Маргарита Сергеевна, хватаясь за край стола. — Михаил-то хоть знает?
— Михаил ничего не знает и, надеюсь, никогда не узнает, — произнесла Евгения, и в её голосе прозвучал металл, не терпящий возражений.
— А если, не дай бог, когда-нибудь всё откроется? — с ужасом в глазах спросила мать. — Ой, доченька моя, что же ты наделала, что же мы с отцом наделали...
— А что я, по-твоему, наделала? — Евгения прищурилась и холодно посмотрела на мать. — Я просто тогда, много лет назад, подчинилась обстоятельствам. И сейчас подчиняюсь им. Это ты, мама, лишила меня дочери, а не кто-то другой. Это ты настояла на том отказе и на той лжи!
— Ой, не говори так, Женя, умоляю, — запричитала Маргарита Сергеевна. — Где бы ты была сейчас, если бы всё тогда сложилось иначе? Что бы с тобой стало?
— Не знаю, мама, не знаю, — устало ответила Евгения. — Но знаю одно: мне не пришлось бы двадцать восемь лет вырывать из своего сердца кусок за куском и заставлять себя забыть о том, что у меня есть дочь. Моя душа всё это время была покрыта ледяной коркой, понимаешь? У тебя же есть Никита, и ты счастлива с ним, и слава богу. А я... я жила с этим грузом, с этой болью, и не могла никому о ней рассказать.
Их тихий, но напряжённый разговор понемногу перерастал в ссору. Михаил заметил, что его жена и её мать о чём-то жарко спорят, выглядят очень напряжёнными, и направился в их сторону, чтобы разнять.
— Девочки, о чём это вы шепчетесь тут в углу? — весело, но с долей беспокойства, спросил он, подходя. — Пойдёмте скорее в зал, сейчас тамада будет объявлять новый конкурс, говорят, очень смешной.
Евгения, метнув ледяной, предупреждающий взгляд на мать, без слов пошла за мужем. Маргарита Сергеевна, всё ещё не пришедшая в себя, поплелась за ними, тупо глядя в пол. Она села на своё место и до конца вечера просидела молча, не принимая участия в общем веселье, не обращая внимания на своего мужа, который уже изрядно выпил и был слишком разговорчив. Она смотрела на Нину, которая сияла, как новогодняя ёлка, танцевала и принимала поздравления. Это её внучка. Родная, кровная внучка, которую она когда-то собственными руками вычеркнула из жизни их семьи. Нет, Евгения, конечно, любила Никиту, он был для неё родным, но сейчас, глядя на эту хрупкую, красивую девушку, по её коже бежали мурашки, а сердце неприятно ныло и болело. Это её внучка, которую она сама когда-то обрекла на сиротство.
Свадьба прошла отлично, на одном дыхании. Молодожёны уехали в свою новую квартиру, которую им в качестве свадебного подарка преподнесли Евгения и Михаил. Бабушку Нину Григорьевну, уставшую и счастливую, снова отвезли на старую квартиру под присмотром сиделки. Нина с Михаилом, правда, собирались забрать её к себе уже завтра, чтобы постоянно заботиться о ней, и ничего плохого в этом не видели — старушка была абсолютно безобидна и нисколько не собиралась им мешать. Маргарита Сергеевна уехала домой с мужем, который к тому времени был уже пьян вдрызг и совершенно не соображал, что происходит вокруг. Сама же она пребывала в глубоком замешательстве и прострации, не в силах думать ни о чём другом, кроме той правды, которую узнала сегодня.
Евгения и Михаил вернулись домой уставшие, но довольные. Михаил без сил рухнул на диван в гостиной, расстегнул верхние пуговицы рубашки и блаженно вытянул ноги. Евгения пошла наверх, в спальню, чтобы переодеться, и вдруг, снимая серёжки, запуталась длинными волосами в одной из них. Больно, досадно. Она пыталась распутать, но не тут-то было — только хуже. Нужно было резать. И, как назло, маникюрных ножниц на туалетном столике не оказалось.
— Дорогой! — крикнула она мужу, перегнувшись через перила. — Ты можешь подняться и принести мне маникюрные ножницы, пожалуйста? Они в верхнем ящике моего туалетного столика.
— Хорошо, сейчас, — отозвался Михаил, тяжело вздыхая, и нехотя поплёлся наверх, в спальню.
Евгения продолжала возиться с волосами, тихо ругаясь себе под нос, и вдруг её прошиб холодный пот. Туалетный столик. Именно в верхнем ящике этого самого столика лежала та самая папка с документами от детектива. Та самая папка, которую она, в суматохе последних дней, совершенно забыла спрятать подальше или уничтожить. Накинув на плечи халат и придерживая запутавшееся ухо, она бросилась наверх в спальню, но застыла как вкопанная на пороге. Михаил стоял у столика, и в его руках была раскрытая папка. Он медленно листал страницы, и его лицо с каждой секундой становилось всё мрачнее и суровее.
— Женя, что это такое? — растерянно, даже как-то по-детски беспомощно спросил он, поднимая на неё глаза.
— Это... да так, ерунда полная, рабочие моменты, — пролепетала Евгения, чувствуя, как к горлу подступает удушливый комок. — Её давно нужно было выкинуть, я просто забыла.
— Нет, Женя, я уже немного успел прочитать, — возразил Михаил, покачивая головой. — Это не ерунда и тем более не рабочие моменты. Ты собирала информацию о Нине? Частного детектива нанимала? Что всё это значит?
— Михаил, прошу тебя, не сейчас, это всё неважно, — Евгения попыталась вырвать папку из его рук, не обращая внимания на острую боль в ухе.
Но Михаил легко и ловко увернулся, бросил на неё тяжёлый, испепеляющий взгляд и, не сказав больше ни слова, вышел из спальни и направился в библиотеку. Там он заперся изнутри и принялся читать все документы от корки до корки, вдумчиво, не пропуская ни одной детали. А Евгения, наконец срезав ту самую злосчастную прядь волос, стояла на коленях у дверей библиотеки, умоляла мужа открыть и обещала всё объяснить. Но он молчал. Он открыл дверь только тогда, когда Евгения, потеряв всякую надежду, села на пол и просто ждала своей участи, закрыв лицо руками. Да, нужно было придумать, что сказать мужу в своё оправдание, но слова застряли в горле, а мысли путались, как те самые волосы в серёжке.
Михаил наконец вышел и с таким потрясением, с такой болью и разочарованием смотрел на Евгению, что ей стало по-настоящему страшно.
— Нина — твоя дочь, — проговорил он хриплым, охрипшим голосом. — Та самая девочка, которую ты родила, когда училась в школе? Это правда?
— Да, — тихо, едва слышно, сказала Евгения, не в силах поднять на него глаза.
— И ты её бросила, Женя? — спросил он, и в его голосе слышалась такая мука, что у неё самой защемило сердце. — Ты просто взяла и отказалась от неё? От своего собственного ребёнка?
— Меня мать убедила, я сама не хотела, — прошептала Евгения. — Я была молодая, глупая, напуганная...
— Но почему ты молчала всю жизнь, Женя? — продолжал допрос Михаил. — Почему ты мне ничего не сказала? Неужели ты не доверяла мне? Ты обманывала меня всё это время, каждый день, каждый час, каждую минуту!
— Я боялась, — честно призналась Евгения, наконец поднимая на него заплаканные глаза. — Я безумно боялась, что ты меня не поймёшь, осудишь и прогонишь. Что ты не сможешь жить с женщиной, которая способна на такое.
— А я и не понимаю, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Михаил. — Я не понимаю, как можно, имея сердце, имея душу, бросить свою новорождённую дочь, отдать её в чужие руки. И молчать об этом двадцать восемь лет!
Он отступил от неё на шаг, словно она была заразной, и снова скрылся в библиотеке, громко щёлкнув замком. А Евгения, обессиленная и раздавленная, вернулась в спальню, упала на кровать и проплакала до самого утра, пока наконец не уснула в изнеможении.
Та ночь стала последней, которую Евгения провела в своём доме. На следующее утро, не придя в себя после разрыва с мужем и потрясения от раскрытой тайны, она села за руль и на выезде из города не справилась с управлением.
— Женечка, очнулась, — услышала она мужской голос.
«Нет, этого не может быть, он ей просто чудится. Его здесь не может быть». Она неуверенно приоткрыла глаза. Нет, это всё же был Михаил. Бледный, растерянный, с красными глазами, он сидел на стуле рядом с кроватью и осторожно гладил её руку.
— Девочка моя, — шептал он, — я так испугался, что могу потерять тебя навсегда.
— Михаил... — еле слышно, одними губами проговорила она, голос ещё плохо слушался её. — Ты здесь?
— А как же, родная моя, — Михаил склонился над ней и поцеловал её лоб. — Прости меня, дурака, я такой упрямый, эгоистичный, надулся как индюк, обиженного из себя строил. А когда мне позвонили и сказали, что ты попала в аварию, я всё бросил и примчался сюда. Всем богам молился, лишь бы ты осталась жива. Ты самое главное в моей жизни счастье, Женечка, и я больше никогда, слышишь, никогда тебя никуда не отпущу.
Оказалось, что Евгения была без сознания целую неделю. После сложнейшей операции врачи не давали никаких прогнозов: если организм справится, то будет жить, если нет... А они сделали всё возможное и даже невозможное. Ещё Евгения узнала, что Нина и Никита дежурили у её постели тоже, когда Михаил отлучался по срочным делам. Вот так они и сидели у её постели, сменяя друг друга, все семь дней.
— Они меня тоже простили? — спросила Евгения, с трудом поворачивая голову к мужу. — Нина?
— Простили, конечно, — улыбнулся Михаил. — Они сейчас придут, я позвонил им, как только ты открыла глаза.
Нина с Никитой появились в палате очень скоро, и первой к кровати подошла Нина.
— Родная моя, мамочка, — прошептала девушка, и крупные слёзы покатились по её щекам. — Я поговорила с бабушкой, она мне всё рассказала, всё до конца. Бедная ты моя, как же ты мучилась, как страдала все эти годы... Я не знаю, как ты смогла вынести такую боль. Мамочка, пожалуйста, только поправляйся скорее, мы все тебя так любим!
Никита мялся в дверях, не решаясь подойти, долго порывался что-то сказать, но не мог подобрать слов. Наконец он решился:
— Мама, ты у меня самая лучшая на свете, — сказал он, наклоняясь к её второй руке и целуя её. — Я тебя очень сильно люблю, и никогда, слышишь, никогда больше не дам тебя в обиду.
Так они и сидели на кровати у Евгении — двое её детей, и она тихо улыбалась, наконец-то успокоенная. Весь тот ужас, вся боль и отчаяние остались позади. Её сердце растаяло, и в нём больше не осталось места для лжи, боли и печали — только тихая, светлая радость. А Михаил стоял у окна, глядя на эту трогательную картину, но в какой-то момент не выдержал, подошёл и обнял их всех сразу, крепко прижав к себе.
— Ну вот, семья наша снова вместе, и слава богу, — сказал он.
А через девять месяцев Нина родила очаровательную дочку. Из роддома её встречала вся семья. Евгения уже полностью восстановилась после аварии и выглядела прекрасно. Никита стоял с огромным букетом алых роз, не сводя глаз с дверей, из которых вот-вот должна была выйти его любимая жена с малышкой на руках. Михаил в сильном волнении ходил туда-сюда по тротуару и то и дело поглядывал на часы. Была и ещё одна встречающая — Нина Григорьевна. Она сидела в своём инвалидном кресле, укутанная в тёплый плед, и вытирала слёзы радости, которые безостановочно текли по её морщинистым щекам. Удивительно, но она была уже не просто прабабушкой, а прапрабабушкой — разве можно поверить в такое чудо?
И вот наконец двери роддома открылись, и оттуда вышла сияющая Нина с розовым свёртком в руках. Евгения и Михаил кинулись к ней, перебивая друг друга и наперебой предлагая помощь. Никита застыл на месте, словно поражённый громом.
— Иди уже, принимай свою дочь, папаша! — звонко крикнула ему медсестра, стоявшая на крыльце.
Никита сорвался с места, вручил цветы Нине, поцеловал её, а потом бережно, словно хрустальную вазу, взял на руки маленький свёрток.
— Головку держи, осторожнее! — заволновалась Евгения и мягко, но уверенно поправила руки сына, показывая, как правильно нужно держать младенца.
А Нина Григорьевна, хоть и видела довольно плохо, но всем сердцем почувствовала, что её правнучка в надёжных, любящих руках. Она одобрительно закивала, украдкой вытирая набежавшие слёзы.
Что касается Маргариты Сергеевны и Константина Петровича, их на эту торжественную встречу решили не приглашать. Почему-то ни у кого — ни у Евгении, ни у Михаила, ни тем более у Нины с Никитой — не возникло ни малейшего желания видеть их в этот светлый, радостный день. У каждого в душе остались свои обиды, своя боль, которую время пока не смогло исцелить. Но главное — молодая семья была счастлива, а Евгения наконец обрела покой и прощение тех, кого любила больше всего на свете.