— Это и мамина квартира тоже, я имею право пожить!
Марина поставила чайник на подставку и не повернулась.
— Полгода прошло, как мать схоронили, а ты тут одна на сорока метрах прохлаждаешься, — продолжал Олег, заваливаясь на диван. — Мы вон в Бердске вчетвером в трёшке трёмся, а у тебя пустота.
Кухня на Затулинке, девятый этаж, дом восемьдесят пятого года. За столом — Олег, его жена Лена, две сумки в прихожей, которых утром не было.
Лена прошла к холодильнику, открыла, оглядела полки.
— Марин, у тебя творога нет? Детям бы. Хотя они в Бердске остались, ну ладно.
Она достала Маринину колбасу, понюхала, положила обратно. Села за стол, разложила перед собой телефон, ежедневник, ручку. Не гостья — комиссия.
Олег уткнулся в экран. Большой палец гонял ленту вверх-вниз. На похоронах его не было — «командировка, Марин, ну ты пойми, горящий контракт». Хоронила одна. Поминки заказывала одна. Теперь брат явился «помянуть» и за два вечера переехал.
Марина разлила чай. Молча. Кружки чужим — мамин синий сервиз, который мать берегла к праздникам.
— Хорошая квартира, — сказала Лена, постукивая ручкой по ежедневнику. — Метро рядом строят, через год вдвое подорожает.
Кроссовки Олега стояли в прихожей поверх маминых тапочек. Серые, войлочные, с протёртой пяткой. Марина их не убрала за полгода — рука не поднималась. А Олег, заходя, скинул свои сорок пятые прямо сверху, как на коврик.
Она смотрела на это и считала. Дарственную мать оформила за два года до смерти, в нотариальной конторе на Громова, при двух свидетелях и справке из психоневрологического — мать сама настояла, «чтоб потом никто не вякнул». Четыре года Марина возила её на химию в онкоцентр, кололи на дому, памперсы по полторы тысячи пачка, сиделка на те дни, когда смена. Олег за четыре года приехал дважды. Один раз — забрать мамину старую швейную машинку «Подольск», она ему «для дачи».
— Марин, давай по-семейному, — Лена пододвинула к ней распечатку. — Мы с Олегом посчитали. По справедливости тебе двадцать пять процентов, нам семьдесят пять. У нас же дети, наследников больше. Я как юрист тебе говорю: суд это учтёт.
Марина взяла листок. Таблица, шрифт мелкий, внизу — Ленина подпись, как под договором.
— Лена в страховой юристом, — вставил Олег, не отрываясь от телефона. — Она в этом понимает.
— Двадцать пять процентов, — повторила Марина ровно. — От чего?
— От стоимости квартиры, разумеется, — Лена улыбнулась. — Мы же не звери. Можем выкупить твою долю или ты съезжаешь, а мы тебе деньги. Тётя Зина в Пашино комнату сдаёт, недорого.
— Это дарение, — сказала Марина. — Не наследство. Долей нет.
— Ну до суда же ещё дойти надо, — Лена убрала листок обратно в папку, будто и не давала. — А ты подумай, время есть.
В прихожей Олег придержал её за локоть, когда жена ушла в ванную.
— Марин, ну ты пойми, — голос стал тише, доверительнее. — Мать же общая была. Ты её одна досмотрела, да, потому что мы далеко, не получалось. Но кровь-то одна. Мать бы хотела, чтоб поровну.
— Мать оформила дарственную на меня, — сказала Марина. — Сама. При свидетелях.
— Ну приболела она, не соображала уже, — Олег пожал плечами. — Лена говорит, это оспорить — раз плюнуть.
— Справка из психоневрологического. От той же даты. Мать ездила специально.
Олег моргнул. Этого, видно, в Ленины расчёты не закладывали. Потом снова достал телефон. Статус «в сети» у брата сегодня горел ровно — везде, кроме тех четырёх лет.
Утром Лена варила овсянку на маминой кухне и командовала, какую кружку Олегу. Маринину зубную пасту переставили, мамину чашку с отколотым ушком вынесли «чтоб не мешалась» — Марина достала её обратно из мусорного ведра, обтёрла, поставила на полку. Лена развешивала свои футболки на балконе, где сушились Маринины халаты со смены. К обеду в ванной появились чужой шампунь и бритва Олега на полочке.
— Ты на смене сегодня? — спросила Лена. — А ключ запасной есть? А то мало ли, нам выйти.
Ключ Марина не дала.
Вечером телефон зажужжал. Семейный чат — тётки по матери, двоюродные, Ленина родня. Лена выложила скрин выписки из ЕГРН. Под ним текст:
«Дорогие родственники, мы только сейчас узнали страшное. Марина при живой матери, пока та болела, переписала всю квартиру на себя одну. Олега, родного сына, обошли. Вот документ. Судите сами, по совести ли это».
Посыпались сообщения. Тётя Зина: «Ну Маринка дала! От матери не ждала такого». Двоюродный Костя: «Делиться надо, не одна она дочь». Кто-то прислал иконку со сложенными ладошками.
Марина смотрела на экран. Тридцать восемь лет, медсестра, четыре года уколов, памперсов, ночей у материнской кровати — а в чате она «обошла родного сына».
Она не стала отвечать. Закрыла приложение.
На следующий день взяла отгул. Поехала не в суд и не к участковому.
Соседка тётя Валя жила этажом ниже, одна, семьдесят восемь лет, ноги больные, дети в Германии и не звонят. Все четыре года, что Марина возила мать на химию, тётя Валя сидела с ней в Маринины смены — кормила с ложки, читала ей вслух, выносила судно. Ни рубля не взяла.
— Теть Валь, — сказала Марина, сев у неё на кухне. — Я к нотариусу хочу. Договор. Чтоб квартира была ваша, а я в ней жила до конца. Вы согласны?
Тётя Валя долго смотрела на неё.
— А тебе-то самой что останется, девонька?
— Право жить. Этого хватит.
Договор пожизненного содержания с иждивением оформили в той же конторе на Громова. По нему собственником квартиры становилась тётя Валя, Марина обязывалась её содержать и ухаживать, а взамен сохраняла пожизненное право проживания. После смерти тёти Вали квартира — по её завещанию — снова Марине. Нотариус всё разъяснил: оспорить такой договор наследникам второй очереди при живом собственнике — пустое дело. Олег теперь не наследник, не дольщик, не сторона. Никто.
Вернулась домой. Олег с Леной сидели на кухне, Лена опять с ежедневником.
— Ну что, надумала? — спросила Лена. — Мы тут с риелтором созвонились, он говорит, за квартиру дадут хорошо. Тебе с твоих двадцати пяти процентов на однушку в Пашино как раз.
Марина положила на стол папку. Раскрыла. Договор, печать, подпись нотариуса.
— Квартира больше не моя, — сказала она. — И не мамина. Собственник — Валентина Сергеевна, соседка снизу. Я здесь живу пожизненно. Делить нечего.
Лена схватила листы, заскользила глазами по строчкам. Ручка выпала из пальцев и покатилась под стол.
— Ты… ты её чужой бабке отдала?! — голос сорвался на визг. — Совсем рехнулась?! Это наследство нашей семьи! Олег, ну ты чего сидишь?!
Олег встал. Прошёл в прихожую. Сунул ноги в кроссовки — те самые, что полгода стояли на маминых тапочках, — и вышел на лестничную клетку курить. Дверь оставил приоткрытой.
— Он сейчас вернётся, — сказала Лена, но уже без напора. — Мы это так не оставим. У меня юридическое.
— У вас страховое, — сказала Марина. — А это дарение, переведённое в ренту. Читайте статью шестьсот первую. На досуге.
Лена собрала листы ежедневника, защёлкнула сумку. Олег с площадки не возвращался — дым тянуло в щель.
Сумки они забрали тем же вечером. Без помощи — Олег таскал сам, по одной, мимо приоткрытой двери, не глядя на сестру.
Через год позвонила двоюродная сестра Оксана — единственная из родни, кто в том чате тогда промолчал.
— Маринка, ты сидишь? — Оксана работала с Леной в одной страховой, пока не ушла в декрет, потому и знала всё из первых рук. — Олег от Лены ушёл. К молодой какой-то. И трёшку в Бердске делить собрался — а она, между прочим, на Ленины деньги бралась, у Лены родители помогали. Так что Лена теперь сама бегает по нотариусам, выясняет, как долю отбить.
Марина слушала и протирала полку. Оксана добавила, что Олег ещё до развода успел отметиться: у Лениной матери была дача под Искитимом, так они вдвоём затеяли переоформить её «чтоб не пропала» — у старушки на нервах случился инсульт, а они тут же оформили над ней опеку и дачу прибрали. Теперь дачу Лена тоже не пускает делить.
— Вот ведь, — сказала Оксана. — На чужих матерях руку набили, а на своей споткнулись.
Тётя Валя жива, тьфу-тьфу, ходит уже с палочкой во двор. Марина возит её на проверки, варит ей суп по четвергам, в нерабочие дни. Соседка нет-нет да и скажет: «Девонька, ты не прогадала, что ли?» Марина отвечает: «Не прогадала».
Лена ещё раз написала ей — в личку, не в чат. Спрашивала совета: как при разводе отбить долю в трёшке, если деньги были родительские, а оформлено на мужа. «Ты же с этим разбиралась, подскажи по-родственному». Марина прочитала. Не ответила.
В то же воскресенье она наконец взяла мамины войлочные тапочки от двери. Без слёз. Обмела с них пыль, сложила в коробку и убрала на антресоль, к маминому синему сервизу.
Подписывайтесь, комментируйте 👇, ставьте лайки 👍