— Сядь, поговорим как взрослые люди.
Антон сидел на кухне в её халате — в том самом, синем, который она купила себе на день рождения два года назад. Перед ним на столе лежал листок в клетку, исписанный его аккуратным бухгалтерским почерком. Ира поставила пакет с творогом на табурет, не разуваясь.
— Дом восемь двести, — Антон постучал ручкой по бумаге. — Ремонт полтора. Мебель шестьсот. Итого десять триста. Моя доля — три пятьсот.
— Чья доля?
— Моя.
Она всё-таки сняла сапоги. Аккуратно поставила к стене, носок к носку. Зачем-то поправила коврик.
— Антон. Дом я купила в декабре четырнадцатого. С тобой познакомилась летом шестнадцатого. Какая твоя доля.
— Гражданский брак, — он сказал это так, будто объяснял ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку. — Восемь лет. Я консультировался. После пяти лет всё совместное, Ир. Это закон.
Ира открыла холодильник, потом закрыла, не вынув ничего. Постояла.
— Какой закон.
— Семейный кодекс. Можешь сама посмотреть.
Она посмотрела. На телефоне, прямо при нём, не уходя в комнату. Антон сидел и пил её чай — из её чашки, той, с васильком, что осталась от бабушки.
В Семейном кодексе про гражданский брак не было ничего. Совсем.
— Антон, такого закона нет.
— Есть. Мне Серёга сказал, у него знакомый юрист.
— Серёга — это который ОСАГО продаёт?
Он поджал губы.
Дом она помнила до миллиметра. Сорок два квадратных метра, второй этаж. Декабрь две тысячи четырнадцатого, минус двадцать два, ключи в варежке, потому что металл прилипал к пальцам. Подписала акт стоя, на подоконнике — застройщик опаздывал, она ждала в пустом подъезде сорок минут. Мама звонила из своей однушки, той самой, которую через два месяца продали — две и восемьсот, плюс Ирины премии за три года, плюс ипотека на семьсот. Мама умерла в семнадцатом, не дождавшись, когда Ира её закроет. Ипотеку Ира закрыла в двадцатом — досрочно, одним переводом, после крупного проекта.
Антон в это время жил у мамы в Балашихе и иногда привозил мандарины.
— Ир, ну зачем ты так, — он уже встал, обошёл стол, попытался положить руку ей на плечо. Она отступила к раковине. — Я же не чужой. Восемь лет — это серьёзно. Я тут жил, я тут вкладывался.
— Во что ты вкладывался.
— В отношения. В дом. Я плитку в ванной клал.
— Плитку клал мастер. Ты привёз её из «Леруа».
— Я выбирал!
Зазвонил телефон. Лена, его сестра. Ира знала, что Лена позвонит — Лена всегда звонила в нужный момент, как будто стояла за дверью. Ира взяла трубку и нажала громкую — хотела слышать через плиту, пока ставила чайник.
— Ируся, — голос у Лены был тёплый, как у ведущей утреннего шоу. — Ну ты что устроила. Антошка же не чужой человек, восемь лет вместе. По-человечески дай ему стартовать. Ну хоть два с половиной, ну хоть два. Он же на улице окажется.
— Лена, — сказала Ира. — Антон не на улице. У вас с мамой трёшка в Балашихе.
— Там мама.
— Там Антон сорок лет прожил.
— Ируся, не жадничай. Не по-бабьи это.
Ира отключила громкую связь и положила трубку на стол. Антон смотрел в пол.
Вечером она спустилась за хлебом. У подъезда курила соседка с пятого, Тамара Викторовна.
— Ир, ну ты даёшь, — Тамара затянулась. — Слышала, ты Антона голым на улицу. Молодец, конечно, но он же без вещей теперь.
— Тамар, я его не выгоняла. Я с работы только пришла.
— А он мне в подъезде только что плакался. Сказал, ты дом отжимаешь, на улицу его, а он на тебя восемь лет работал.
Ира посмотрела на неё.
— Тамар. Дом мой. Куплен до него. Закрыт мной.
— Так я и говорю — молодец, — Тамара пожала плечами. — Только зачем так-то сразу.
Дома Ира села с ноутбуком. Открыла онлайн-банк — все восемь лет переводов. Ипотека: триста двадцать тысяч, потом пятьсот, потом миллион двести единовременно — её зарплата, её премии, её карта. Ремонт двадцать первого года: один миллион триста восемьдесят тысяч, всё с её карты, кафель и сантехника — Антон, чек на сто тридцать две тысячи, включая ту самую стиральную машину, которую он до сих пор называл «нашей».
Сто тридцать две. За восемь лет. По шестнадцать в год. Меньше, чем она тратила на химчистку.
Антон стоял в дверях кухни.
— Ир, ну давай поговорим. Я не хочу скандала. Я же тебя люблю.
— Антон, ты сегодня сказал, что у тебя доля три с половиной миллиона.
— Это к слову. Это условно. Давай миллион.
— За что миллион.
— За восемь лет.
Она закрыла ноутбук.
Света прислала голосовое в половине одиннадцатого. Просто переслала — без комментария. Файл назывался «голосовое сообщение». Ира включила, сидя на кровати.
Голос Антона. Слышно плохо, но разборчиво — он, видимо, шёл по улице, ветер задевал микрофон.
— Свет, да не переживай ты. Я её дожму. Баба одинокая, ей сорок шесть, куда она денется. Поплачет, отстегнёт. Ну хоть полтора. Полтора — это нормально за восемь лет, согласись.
Дальше Света что-то ответила — Ира не разобрала.
— Да брось. Она же не дура совсем. Поймёт, что одной хуже.
Ира поставила запись на паузу. Села ровнее. Потом нажала ещё раз — послушала с начала. Потом ещё раз.
Сорок шесть. Куда денется.
Она набрала Свету. Гудки. Ещё раз. Гудки. На третий раз сбросили.
Утром Ира поехала в банк — снять наличными. Сто тридцать две тысячи. По дороге обратно купила в «Магните» папку-скоросшиватель и прозрачные файлы. Дома распечатала: выписку по ипотеке за восемь лет, чеки за ремонт, чек Антона на стиральную машину, чек на кафель. Сложила в папку. Папку — на стол.
Антон проснулся в одиннадцать. Вышел в халате — её, синем. Увидел конверт. Сел.
— Это что.
— Это сто тридцать две тысячи. Твой вклад в дом за восемь лет. С чеками. Папка слева, можешь свериться.
— Ир, ты чего.
— Ничего. Ключи на тумбочке оставь.
Он смотрел на конверт. Потом на папку. Потом на неё.
— Ты серьёзно.
— Антон, я тебе вчера дала послушать. Голосовое Свете.
Он замер. Совсем замер — даже моргать перестал на секунду. Потом сделал то, что делают все, у кого нет других ходов: попытался переключить эпизод.
— Ир, ну это пьяный трёп. Ты что, мужиков не знаешь. Сорок шесть — это я её утешал, что она боится одна.
— Меня.
— Чего тебя.
— Меня утешал. Свету. От моего лица.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ир, я тебя люблю.
— Ключи. На тумбочке. Конверт возьми, он твой по чекам.
Антон встал. Постоял. Сел. Снова встал.
— А вещи.
— Соберёшь, какие твои. Я уйду на четыре часа.
Когда Ира вернулась, в квартире было пусто. Конверт он взял. Папку — нет, оставил на столе. Халат висел на крючке в ванной — синий, её. Ключи лежали на тумбочке в прихожей — два ключа на брелоке-сердечке, который она ему купила на годовщину три года назад. Сердечко было железное, дешёвое, она ещё посмеялась тогда, что оно как из автомата с жвачкой.
Она взяла ключи. Подержала на ладони. Положила обратно.
Лена написала в чат через два дня: «жадная стерва, мать тебе этого не простит». Ира прочитала, не ответила. Через неделю Лена написала ещё раз — что Антон попал в больницу с давлением. Ира открыла, прочитала, не ответила. Лена больше не писала.
Светлана трубку не брала ни разу. Через десять дней прислала смс: «прости, он попросил, я не подумала». Ира удалила переписку. Не из злости — просто чтобы не было соблазна перечитывать.
Тамара Викторовна у подъезда теперь здоровалась подчёркнуто сухо. Через соседку с третьего этажа Ира узнала, что Антон вернулся в Балашиху, к матери и Лене. Работу, ту самую, на которой он «вкладывался в отношения», он, оказывается, потерял ещё в августе. Два месяца он сидел дома и составлял свой листок про десять триста.
Сама Ира работу не сменила, в отпуск не уехала, ремонт не затеяла. Просто стало тихо.
В воскресенье в феврале Ира разбирала шкаф в прихожей. На верхней полке, за коробкой с гирляндой, лежала её старая зимняя варежка — одна, левая, шерстяная, с потёртым большим пальцем. Из тринадцатого года, может, из четырнадцатого. Та самая, в которой ключи лежали в декабре, в минус двадцать два.
Ира взяла варежку. Достала из ящика тумбочки те самые ключи — два ключа на железном сердечке. Сняла ключи с брелока. Брелок выбросила в ведро. Ключи положила в варежку. Варежку — обратно на полку, за гирлянду.
Подписывайтесь, комментируйте 👇, ставьте лайки 👍