Рассказ.Глава 3.
После отъезда Фроси в доме воцарилась тишина — не та, спокойная и уютная, какая бывает летним вечером, а злая, натянутая, как струна перед разрывом.
Антонина Петровна не плакала, не молилась, не металась.
Она сидела на лавке у крыльца и смотрела на дорогу — туда, где скрылась корзина с подсолнухами. Взгляд её был сухой и острый, как лезвие косы.
Лида вышла к ней через час — уже одетая, с расчёсанными волосами, но всё ещё бледная.
— Вы поверили ей? — спросила она, садясь рядом.
— А ты? — ответила вопросом свекровь.
— Я не знаю. Тётя Фрося всегда была… не очень правдивой.
Мама рассказывала, она и в молодости врала — то замуж за иностранца собралась, то клад нашла.
Но про Володьку и про отца… — Лида запнулась. — Слишком конкретно для вранья.
— Вот и я о том, — кивнула Антонина Петровна. — Про Володьку она могла узнать от соседей.
А про Илью — только если видела. Или если кто-то сказал.
— А если он жив — где он был эти пять лет? Почему не вернулся? Почему вы его похоронили?
— Я похоронила не его, — поправила свекровь глухо. — Я похоронила гроб. Егор сказал: гроб закрытый, потому что отец плохо выглядит, лучше не смотреть.
Я послушалась. Дура старая.
— Вы не могли знать.
— Могла. Должна была. Я его женой была сорок лет.
Я знала каждую складку на его лице, каждый шрам, каждую родинку. Но я испугалась. Испугалась увидеть его мёртвым — и не проверила. — Она помолчала, провела ладонью по лицу, словно смывая паутину. — Значит, так: завтра еду в Осиновку. Сама. Володьку искать.
— Я с вами, — сказала Лида.
— Нет. Ты останешься с Егором.
Ему нельзя одному, он начнёт догадываться. И вообще — ты здесь чужая, в деревне каждый шаг на виду.
А я своя, меня не спросят.
— А если Володьки нет? Если он правда уехал?
— Тогда найду тех, кто его видел. Кто с ним говорил. Кто знает, где он и с кем. Осиновка — маленькая, там каждая собака знает, кто приехал и уехал.
Лида хотела возразить, но Антонина Петровна подняла руку — жест, которого Егор боялся с детства.
— Всё. Я сказала.
******
Ночь прошла в тревожной полудрёме.
Антонина Петровна слышала, как Егор возится на кухне — пил воду, гремел ковшиком, потом шаги стихли.
Лида, наверное, уже заснула. А она лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти всё, что знала об Илье.
Он не любил врачей.
Последние два года перед «смертью» он жаловался на живот — тянущая боль, тошнота, похудел сильно.
Она уговаривала его поехать в районную больницу, он отмахивался. Потом согласился, но вернулся оттуда мрачный, сказал: «Рак. Панкреатит там какой-то, неоперабельный.
Сказали, жить осталось месяца три». Она плакала, он утешал. Потом быстро сдал — лёг в постель, перестал вставать, и через шесть недель умер. Дома. Никто из чужих не видел его в последние дни — только она, Егор и участковый фельдшер.
Фельдшер. Петрович. Антонина Петровна села на кровати. Петрович — старый пьяница, царствие ему небесное, и сам помер года три назад. Он подписал свидетельство о смерти, он же констатировал кончину. Но если Илья был жив — значит, Петрович соврал. Или его обманули. Или подкупили.
Мысли путались, как нитки в клубке, который уронила кошка.
Под утро она забылась тяжёлым сном — без сновидений, без вздохов. Проснулась от того, что петух заорал прямо под окном. За окном только-только светало, небо было бледным, как выстиранная простыня.
Антонина Петровна встала, умылась ледяной водой из рукомойника, надела чистое платье — то, что берегла «на выход», и тёмный платок. Собрала сумку: хлеб, яйца варёные, фляжку с водой, немного денег. Потом достала из-под матраса Ильин охотничий нож — положила на дно сумки, завёрнутым в тряпку.
«Зачем? — спросила она себя. — Убить? Или защититься?»
Ответа не было, но нож остался в сумке.
*****
В райцентр она добралась на попутке — сосед Геннадий вез картошку на рынок. Он всю дорогу рассказывал про цены на горючее и про то, что «эти, в Москве, совсем охренели». Антонина Петровна кивала, но не слышала ни слова.
В райцентре она сразу пошла на автовокзал.
До Осиновки автобус был только в час дня — пять часов ожидания. Она присела на лавочку в скверике у вокзала, достала вязанье. Спицы щёлкали привычно, но узор опять сбивался. Руки жили своей жизнью, отдельно от головы.
Часов в одиннадцать к ней подсела женщина — в джинсах, с короткой стрижкой, с папкой в руках.
— Тёть, вы местная? — спросила она. — Как проехать в Спасское?
— Я из Заречья, — ответила Антонина Петровна. — А Спасское — это километров пять отсюда, автобусом или пешком через поле, если напрямик.
— Спасибо, — женщина улыбнулась. — Я социолог, опрос проводим по области. Может, и у вас поучаствуете? Про жильё, про доходы.
— Некогда мне, — отрезала Антонина Петровна. — Я по делу еду.
Социолог не обиделась, ушла.
Антонина Петровна посмотрела ей вслед и подумала: «Вот так же и я — хожу по чужим делам, сую нос туда, где меня не просили. Только у меня дело — жизни людей, а у неё — бумажки».
Автобус до Осиновки был старый, жёлтый, с ободранными сиденьями. Ехало человек пять — бабы с сумками, дед с гармонью.
Антонина Петровна села у окна, смотрела на поля, на деревни, на коров, которые брели к водопою.
Мысли были вязкими, как кисель.
Осиновка встретила её пылью и тишиной.
Полдень, солнце в зените, собаки спят в тени, ни души на улице. Она пошла к дому Володьки — по памяти, по дороге, которую видела дважды в жизни. Дом стоял на прежнем месте, но забор был покосившийся, окна заколочены досками.
Калитка висела на одной петле.
Антонина Петровна потянула калитку — та со скрипом открылась. Во дворе рос бурьян выше колена, крыльцо прогнило.
Дверь в дом была закрыта, но не заперта — висячий замок висел впустую, не защёлкнутый.
Она толкнула дверь.
Внутри пахло запустением — мышами, сыростью, старым тряпьём. На столе в горнице стояла пустая бутылка из-под водки, валялись окурки. Печка была холодная. Антонина Петровна прошла по комнатам — везде один и тот же след: уехали внезапно, не прибрав, не закрыв толком.
— Эй! — крикнула она в пустоту. Никто не ответил.
Она вышла на улицу, обошла дом.
С задней стороны — маленький огородик, заросший крапивой. В крапиве — старая покрышка, ржавая лейка, груда пустых бутылок. И свежий пепел от костра.
Совсем свежий — может, дня три-четыре назад.
— Ищете Володьку? — раздался голос за спиной.
Антонина Петровна обернулась. Через забор соседнего участка смотрела старуха — маленькая, сморщенная, в синем халате, подпоясанном верёвкой.
— Ищу, — ответила Антонина Петровна. — И друга его, Илью. Вы не знаете, куда они уехали?
Старуха оглядела её внимательно, потом сплюнула сквозь зубы.
— Знаю, — сказала она. — Только вы не из милиции?
— Нет. Я жена Ильи. Краснова Антонина.
Старуха присвистнула.
— Так это ты, что ли? А мы думали, он вдовый.
Он тут жил всё время, говорил — жена померла.
А ты, выходит, живая? — она засмеялась, но смех вышел сухой, безрадостный.
— Ну и дела. А он твой Илья уехал с Володькой недели две назад. Володька сказал — в Питер, к сыну.
А сын у Володьки в Питере, в автосервисе работает. Может, там они. А может, и нет.
— Адрес есть? — спросила Антонина Петровна, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, почти обжигающее.
— Какой адрес? Володька сказал «Питер» — и всё. — Старуха помолчала, потом добавила: — Вы бы, голубушка, не искали его. Он человек нехороший.
С ним Володька тоже сдал — пьют, скандалят, по ночам орут. Неделю назад они так орали, что участковый приезжал.
А потом уехали. И слава богу.
— А Илья говорил что-нибудь про семью? Про сына? — спросила Антонина Петровна, и голос её дрогнул.
— Сын-то у него? Егор? Говорил. Сказал однажды, пьяный был: «Сын у меня есть, большой уже, а меня нет для него.
И не будет. Так лучше». А вы не серчайте, я всё как есть говорю.
Антонина Петровна кивнула, достала из кошелька двести рублей, протянула старухе.
— Спасибо вам. Возьмите, за помощь.
— Да что вы, не надо, — старуха замахала руками, но деньги взяла — видно, лишними не были.
****
Она вернулась на автобусную остановку — скамейку под рябиной. Автобус в райцентр был только через три часа.
Она села, достала хлеб, отломила кусочек, но есть не могла — ком стоял в горле.
Илья жив. Это подтвердилось. Он прятался здесь, в Осиновке, всё это время. Пил, скандалил, врал, что жена умерла. А она дома пол мыла, могилу убирала, поминала его на каждый праздник.
— Господи, — прошептала она в небо. — За что? Чем я Тебя прогневала?
Небо молчало. Только воробьи купались в пыли на дороге, и где-то далеко тарахтел трактор.
Она достала из сумки Ильин нож, долго смотрела на лезвие. Оно было чистое — он всегда любил точить ножи, доводил их до бритвенной остроты. На рукоятке — выцарапанная надпись: «И.К. 1985».
Подарок на день рождения от друзей по стройке.
«Убью, — подумала она спокойно, без истерики. — Найду и убью. И пойду в тюрьму. Егор останется один. Нет, не убью. Но вмажу так, чтобы запомнил».
Она сунула нож обратно в сумку, застегнула молнию.
***
Домой вернулась затемно.
Егор встретил её на крыльце — встревоженный, с фонариком в руках.
— Мам, ты где пропадала? Я звонил — телефон отключён!
— В районе была, — устало ответила она. — К нотариусу ходила. Заявление на пенсию переоформить
. Всё нормально.
— Лида волнуется. И я волнуюсь.
— Жива я, жива. Дай пройти.
Она прошла в дом, скинула платок, села за стол.
Лида вышла из горницы — взгляды их встретились. Антонина Петровна чуть заметно покачала головой: «ничего не говори». Лида поняла, кивнула.
— Я чай поставлю, — сказала она.
— Ставь, — ответила свекровь.
— И ромашки завари. Горло болит.
Она врала. Горло не болело. Болело всё — душа, память, вера в людей.
За чаем Егор рассказывал про завтрашнюю пахоту, про новый трактор у соседа, про то, что дожди обещают к концу недели.
Антонина Петровна пила чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку.
Лида сидела напротив, и иногда их взгляды пересекались — и в эти мгновения обе понимали: тайна становится больше, тяжелее, опаснее. Вчера она была о прошлом. Сегодня — о настоящем. Завтра будет о будущем.
А где-то, возможно, в Питере или в другом городе, жил человек, который носил лицо покойника. Который украл у них пять лет жизни, украл у сына отца, у жены — достойную память. Человек, который был нужен мёртвым — но никак не живым.
Антонина Петровна допила чай, поставила кружку и сказала:
— Завтра поеду на кладбище. Могилу Ильи навещу.
Егор удивился:
— Мам, ты же там была на Троицу.
— Была. А теперь ещё раз хочу. Попрощаться.
— С кем? — не понял он.
— С тем, кого любила, — ответила она, глядя прямо перед собой. — И с тем, кем он был на самом деле.
Егор пожал плечами — материнские странности его уже не удивляли. Лида опустила глаза, чтобы он не увидел в них ужаса.
Ночью, когда все уснули, Антонина Петровна вышла во двор, нашла в сарае моток крепкой верёвки, положила рядом с ножом. Потом подумала и убрала верёвку — не понадобится. Не для того.
Она села на лавку, подняла голову к звёздам и долго смотрела на них. Звёзды были холодные и равнодушные, как всегда. Никто не дал ей знака. Никто не сказал: «Остановись» или «Иди».
И она решила сама.
Завтра она поедет в Питер. Найдёт Володькиного сына. Найдёт Илью. И скажет ему в лицо всё, что накопилось за пять лет вранья, за три года тайны, за всю жизнь, которую он превратил в прах.
А потом — будь что будет.
****
Решение пришло к ней не как озарение, а как тяжесть — её надо было нести, волочить, переставлять ноги.
Всю следующую неделю Антонина Петровна ходила по дому чужая сама себе. Делала обычные дела: поила корову, полола грядки, варила суп. Но внутри всё время что-то отсчитывало — дни, часы, минуты до отъезда.
Егор ничего не замечал — у него была страда, сено лежало в валках, дожди обещали каждый день, и он пропадал в поле от зари до зари. Лида знала — и молчала. Они больше не говорили о Фросе, об Илье, о правде.
Только взглядами обменивались — короткими, как удар ножа.
В субботу, после ужина, Антонина Петровна сказала сыну:
— Я в город съезжу. В областной центр. К врачу. Сердце что-то шалит.
— Мам, я с тобой, — тут же отозвался Егор.
— Не надо. У тебя сено не убрано. Лида со мной поедет, поможет, если что.
Лида подняла глаза — в них был вопрос. Антонина Петровна чуть заметно кивнула.
Так, чтобы только она видела.
— Конечно, — тихо сказала Лида. — Я с вами.
Егор пожал плечами — спорить с матерью было бесполезно. Он только попросил: «Звоните каждый час.
И аптеку возьмите, если что».
****
В понедельник утром они уехали.
Автобусом до райцентра, оттуда — электричкой до областного, а там и до Питера рукой подать — четыре часа на поезде. Антонина Петровна ехала молча, сжав в кулаке обратный билет. Лида сидела рядом, иногда дремала, иногда смотрела в окно на леса и болота, которые сменялись полями и деревнями.
— Вы уверены? — спросила Лида, когда они остались одни в купе.
— Нет, — ответила Антонина Петровна. — Но ехать надо.
— А если он не захочет говорить?
— Захочет. Я заставлю.
— А если он… другой?
Не тот, кого вы помните?
Антонина Петровна усмехнулась — горько, с надрывом:
— Дочка, я его сорок лет знала. Каким он был — таким и остался. Только раньше он врал другим, а теперь — мне. И себе.
В тамбуре хлопнула дверь, проводница объявила следующую станцию. За окном потянулись многоэтажки, гаражи, свалки — предместья большого города. Воздух в купе стал другим — тяжёлым, с запахом угля и выхлопных газов.
Питер встретил их серым небом и мелким моросящим дождём — тем самым, о котором пишут в книжках, но который на деле оказался просто противным и липким. Антонина Петровна, всю жизнь прожившая в сухом континентальном климате, сразу почувствовала, как ноют кости.
— Холодрыга, — сказала она, кутаясь в платок. — Июль, а как в октябре.
Они взяли такси до гостиницы — маленькой, дешёвой, на окраине. Лида нашла её через приложение на телефоне, чем вызвала у свекрови молчаливое удивление: «Она умеет и такое». Номер был тесный, на две кровати, с видом на стену соседнего дома.
Антонина Петровна опустилась на кровать, сняла туфли — ноги гудели.
— Завтра с утра поедем искать, — сказала она. — Володькин сын — Сергей. Я адрес записала, когда старуха в Осиновке сказала: автосервис на Лиговке. И фамилию — Володька наш Кузьмин, значит, и сын Кузьмин.
— А если он не захочет говорить про отца? — спросила Лида.
— Захочет, — повторила Антонина Петровна, и в голосе её зазвучало что-то стальное. — Я ему пятьсот рублей дам.
Или тысячу. Или ублажу как-то. Лишь бы сказал, где Илья.
Лида хотела сказать, что это похоже на взятку, на подкуп, на грех — но промолчала. Она уже поняла, что Антонина Петровна в этой поездке готова на всё.
****
Утром они поехали на Лиговский проспект.
Город шумел, гудел, дышал жаром асфальта и бензина. Антонина Петровна чувствовала себя маленькой, потерянной, как лесная мышь, попавшая в стог сена. Лида вела её за руку — буквально, как ребёнка — через переходы, подземные тоннели, мимо стеклянных дверей и витрин.
Автосервис «Кузьмич» нашёлся в промзоне, за железной дорогой. Антонина Петровна, увидев вывеску, остановилась — сердце заколотилось так, что пришлось прижаться к стене.
— Я сама, — сказала она. — Ты здесь постой.
— Нет, — Лида покачала головой. — Мы вместе.
Они вошли в ворота.
Пахло маслом, железом, горелой резиной. В глубине бокса стояла подъёмник, на нём — ржавая «Нива». Из-под машины вылез молодой мужик в комбинезоне, весь в мазуте, с бородой и цепкими глазами.
— Чего надо? — спросил он грубовато.
— Сергей Кузьмин? — спросила Антонина Петровна.
— Ну, я. А вы кто?
— Я — Краснова Антонина Петровна. Из Заречья. Мы с твоим отцом, Владимиром, знакомы.
И с Ильёй — тоже.
Сергей вытер руки о ветошь, посмотрел на неё внимательнее. В глазах мелькнуло что-то — узнавание? тревога?
— Знаю, — сказал он. — Отец про вас рассказывал. Вы — жена Ильи Краснова.
Только он говорил, что вы померли.
А вы, гляжу, живая.
— Как видишь, — Антонина Петровна выпрямилась, сжала кулаки. — А Илья, твоего отца дружок, где?
Сергей помолчал, потом полез в карман комбинезона, достал пачку сигарет, закурил.
Руки у него дрожали.
— А вы, тётя, сядьте, — сказал он, указав на перевёрнутое ведро. — Разговор долгий.
— Не хочу сидеть. Говори.
Сергей вздохнул, выпустил дым в потолок.
— Здесь они, оба. Живут у меня.
Отец с Ильёй. Снял я им квартиру в Купчине, за свой счёт.
Пьют, скандалят. Илья ваш — он совсем плох.
Не рак, нет, а печень, сердце, а может, и то, и другое. Белая горячка была два раза. Я его уговаривал к врачу — он руками машет: «Помирать буду, и помру без вас». Отец мой такой же — сорок лет ему это прощаю, а теперь самому тошно.
— Где они сейчас? — спросила Антонина Петровна, и голос её сел.
— Дома, наверное. С утра пили. Я их в сервис не пускаю — стыдно. Вы хотите его увидеть?
— Хочу, — сказала она. — Очень хочу.
Сергей написал адрес на клочке бумаги — улица, дом, квартира. Антонина Петровна взяла бумажку, спрятала в карман. Лида стояла рядом, бледная, и молчала.
— Только вы, тётя, осторожнее, — сказал Сергей на прощание. — Он неадекватный. Может, и не узнать вас.
Или узнать и ударить. С ним всякое бывало.
— Бывало, — кивнула Антонина Петровна. — Я знаю.
Они вышли на улицу. Питерский ветер дул в лицо, холодный, промозглый, и Антонина Петровна вдруг подумала, что никогда ещё не было ей так тяжело идти. Ноги наливались свинцом, воздух кончался в лёгких. Лида поддерживала её под локоть, но это почти не помогало.
— Может, завтра поедем? — предложила Лида. — Вы устали.
— Нет, — ответила свекровь. — Сегодня. Пока не передумала. Пока сердце не разорвалось.
*****
Квартира в Купчине оказалась на девятом этаже, в панельной пятиэтажке — Антонина Петровна сбилась со счёта, их провёл лифт, пахнущий мочой и табаком.
Дверь была обита дерматином, с облупившимся номером. Она постучала. Никто не ответил.
Постучала громче.
За дверью послышались шаги — тяжёлые, шаркающие. Лязгнула цепочка, дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — опухшее, небритое, с мутными глазами.
— Вам кого? — спросил хриплый голос.
Антонина Петровна узнала его не сразу.
Не потому, что он изменился — изменилось всё. Лицо было то же, но будто надето наизнанку. Илья, её муж, отец её сына, стоял перед ней живой — и мёртвый одновременно.
— Не узнаёшь? — спросила она.
— А я тебя, Илья, узнала. Только ты должен был быть на Спасском погосте.
А ты — здесь.
Он молчал, пялился на неё мутными глазами. Потом вдруг дверь распахнулась, и он отступил на шаг, будто от удара.
— Тоня, — выдохнул он. — Ты… зачем?
— Впусти, — сказала она.
— Не на пороге же разговаривать.
Он посторонился. Антонина Петровна вошла, Лида за ней.
В квартире пахло перегаром, кислой капустой и чем-то сладковатым — может, разлитым лекарством. Коридор был тёмный, обои в разводах. Из комнаты доносился храп — там, на продавленном диване, спал Володька, уронив руку на пол.
— Пройдём на кухню, — сказал Илья.
На кухне было тесно: стол завален бутылками, грязными тарелками, хлебными крошками. Илья сел на табурет, опустил голову. Антонина Петровна села напротив, Лида осталась стоять у входа.
— Я знала, — сказала Антонина Петровна. — Всё узнала. Про Раису, про дочь. Про то, что ты жив. Мне Фрося рассказала.
А потом я сама в Осиновке была, людей спрашивала.
— Зачем? — поднял на неё глаза Илья. — Жила бы себе. Ничего не знала.
— Это ты так решил? — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я тебя схоронила, Илья.
Я тебе могилу убирала, поминки справляла, иконку на гроб положила. А ты — пьянствовал здесь, с Володькой.
И врал всем, что жена умерла.
— Она и умерла, — тихо сказал он. — Для меня. Я не мог больше. Не мог смотреть на тебя, на Егора.
На то, что я вам сделал.
— Это ты про Раису? — спросила Антонина Петровна.
Илья кивнул, не поднимая головы.
— Она была… единственной, кого я по-настоящему любил.
Ты не обижайся, Тоня. Ты хорошая, ты верная.
Но она была — другая.
И когда она родила дочь — я не знал.
Только через много лет узнал, когда та девочка уже выросла.
Я хотел найти её. Но не успел — Раиса умерла. А Лида… — он поднял глаза, посмотрел на Лиду, стоящую у двери.
— Лида, ты? Ты дочка?
Лида молчала, только слёзы текли по щекам.
— Ты не имеешь права, — сказала она тихо. — Ты даже не знал обо мне. Не искал. Не любил.
— Имею, — вдруг резко ответил Илья. — Имею, потому что я — отец. Твоя кровь во мне, моя — в тебе.
Это никуда не деть.
Антонина Петровна встала. Глаза её были сухие, горячие, как печной уголь.
— Ты отрёкся от неё, — сказала она. — Ты отрёкся от меня, от сына, от всего. А теперь говоришь о крови?
Зачем ты инсценировал смерть? Зачем сбежал?
— Я болен, — сказал Илья, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на правду. — Не раком, нет. Врачи сказали — цирроз, сердце, запас — года два, если пить брошу. А я бросить не могу. И решил: пусть лучше буду мёртвым для вас, чем живым — таким. А пенсию по инвалидности оформлю, буду здесь доживать.
— И оформил?
— Оформил. Мне Володька помог. Документы сделали. Я теперь для государства — другой человек, с другой фамилией.
Антонина Петровна смотрела на него и не узнавала. Тот Илья, которого она любила, который растил сына, который косил сено и чинил трактор, — он действительно умер. Может быть, не пять лет назад, но сейчас — точно.
— Егор знает? — спросила она.
— Нет, — прошептал Илья. — И не узнает. Ты не говори ему, Тоня. Умоляю. Он меня убьёт. Не потому, что злой — от стыда. Что у него отец — пьяница, трус, обманщик.
— Он уже узнал, — вдруг сказала Лида.
Антонина Петровна резко обернулась к ней.
— Что? — спросила она.
— Я сказала ему, — Лида плакала, но голос был твёрдый.
— Вчера вечером, перед отъездом.
Не смогла больше врать. Он всё узнал: и про то, что я его сестра, и про то, что отец жив. Он нас слышал, когда мы с вами говорили на веранде. Всю правду. И молчал — две недели молчал.
А я сказала, потому что больше не могу. И он… — она всхлипнула. — Он сказал, что поедет за нами.
Что разберётся с отцом сам.
Антонина Петровна прислонилась к стене — ноги не держали. Мир перед глазами поплыл, задрожал, как марево над полем.
— Когда он приедет? — спросила она.
— Завтра утром, — сказала Лида. — Он на поезде.
Илья сидел, уронив голову на руки. Володька за стеной перестал храпеть — проснулся, видимо, от криков. В кухне запахло ещё сильнее перегаром и страхом.
Антонина Петровна медленно опустилась на табурет, взяла со стола бутылку, посмотрела на этикетку. Водка. «Русский стандарт». Она поставила бутылку обратно, не открывая.
— Значит так, — сказала она, глядя на Илью.
— Завтра утром ты встретишь сына. Скажешь ему правду — не ту, которую мы знаем, а ту, которую он заслуживает.
И потом уедешь. Навсегда. Не в Питер, не в Осиновку — туда, где тебя никто не знает.
И чтобы духу твоего здесь не было. Иначе… — она замолчала, сглотнула. — Иначе я расскажу всем. Милиции, соседям, газетам. Что ты жив. Что ты обманул государство. Что ты — трус и подлец. И тебя посадят.
— Посадят? — горько усмехнулся Илья. — Да я и так в тюрьме, Тоня. В своей. Сам себя посадил.
— Твоя тюрьма — твоя совесть, — сказала Антонина Петровна. — А моя — моя. И она меня сожрала заживо.
Теперь твоя очередь.
Она встала, подошла к Лиде, взяла её за руку.
— Пойдём, — сказала она. — Нам здесь больше нечего делать.
Они вышли в коридор, прошли мимо спящего Володьки, мимо грязных обоев, мимо своей собственной жизни, которая разбилась вдребезги об эту квартиру в Купчине. На лестничной клетке Антонина Петровна остановилась, достала платок, вытерла лицо.
Глаза были сухие — слёзы кончились.
— Что теперь будет? — спросила Лида шёпотом.
— А теперь, — сказала Антонина Петровна, — теперь будет самая трудная часть.
Жить дальше.
Они спустились вниз, вышли на улицу. Питерский ветер стих, дождь перестал, и в разрывах туч показалось бледное северное солнце. Оно не грело, но светило — и этого было достаточно, чтобы не упасть и не заплакать.
Продолжение следует .
Глава 4