— Ну вот, вот смотри, — Федька потыкал пальцем в потрёпанный сборник частушек, — написано же: «На груди у неё — ни-ни, сзади тоже — ни-ни, зато на руке часы». Гы-гы. Это прямо про тебя, Кариш. Один в один.
— Федь, — мать Зина не подняла голову от сковородки, — прекращай.
— Да чо я-то? Правда же.
— Вот и молчи про правду.
Карина вышла во двор. Не потому что обидно, обида давно стала привычной, почти незаметной, как мозоль на одном месте. Просто в огороде никого не было. Там не смотрели.
Рыжих в Калиновке больше не было. Ни одного. Карина давно это установила, ходила по деревне и смотрела. Мать говорила, что прадед по отцу был такой же, огненный, но тот умер в сорок втором, до Карины не дожил. Выходит, она одна осталась, представительница рода.
Волосы были медно-рыжими, жёсткими, как медная проволока от катушки в сарае. Летом солнце выжигало их светлее, и Карина делалась совсем бестолковой, рыжей, конопатой, с обгоревшим носом. Зимой веснушки резко выступали на белой коже. В первом классе её звали «Рыжуха», в четвёртом добавили «Оглоблю», вытянулась и не нарастила. В шестом придумали новое, из частушки, которую Федька теперь повторял с удовольствием.
Всё это Карина терпела. Терпела молча, реветь перестала к третьему классу, поняла: не помогает, только хуже.
В восьмом она влюбилась в Борьку Маслова. Борька был рослый, с ямочками на щеках, прыгал на физкультуре дальше всех в классе. Он никогда не обзывался, уже за одно это можно было любить. На уроках химии смотрел в сторону Карины, но только когда нужно было списать задачу. Карина учила химию тщательнее всего остального.
Борька списывал. Потом шёл в клуб с Ленкой Носовой, полной, круглолицей, с тугими косами. Однажды Карина шла следом по той же улице, просто домой шла, не следила, и слышала, как Ленка смеётся. Громко, запрокинув голову. Борька держал её за руку.
Хватит, наревелась. Пошла домой.
Осенью 1978-го, после выпускного, Карина уехала. В медучилище. Мать положила в сумку сало, домашнее печенье, три пары носков. Отец молчал у ворот, курил. Федька проводил до автобуса, ПАЗик до областного центра уходил в семь утра.
— Учись, — сказал Федька, — а то с такой рожей замуж не возьмут. Хоть умной будь.
Это он говорил почти ласково. Федька желал добра, по-своему.
Медучилище стояло на краю улицы Ленина, двухэтажное кирпичное, с лестницей-скрипухой и столовой, которую все обходили, там пахло прелой капустой. Общежитие было в соседнем корпусе: Карина получила место в комнате на четверых. Три деревенских, одна городская, Нинка, которая смотрела на всех сверху вниз. Первые две недели Нинка пыталась указывать, что на общей кухне чей чайник. На третью неделю Карина объяснила ей тихо и конкретно, объяснения хватило на весь год.
Первый год шла сессия за сессией. Анатомия, латынь, терапевтические дисциплины. Стипендия тридцать пять рублей, хватало на еду и учебники, и ни рубля лишнего. Карина жила по расписанию: занятия, столовая, общежитие, библиотека, снова занятия. На парней времени не оставалось.
Потом, уже ближе к концу первого курса, она начала замечать странное. В коридоре кто-то провожал взглядом, оборачивалась, но никого. Второй курс в читальном зале каждый раз занимал соседнее место. Щупленький первокурсник однажды так удачно расплескал чай на её конспект, что полчаса извинялся. Карина воспринимала это как что-то похожее на ту кривую гримасу Борьки, насмешку, которую она просто не понимает. Отворачивалась. Уходила в читалку.
Читалка при медучилище была хорошая. Высокие окна, паркет, чуть скрипел, пахло лаком и переплётами. В полдень солнце ложилось косой полосой прямо на столы, и пыль плыла в луче неторопливо, как в кино. Там Карина и жила, весь первый год, и второй тоже.
Именно там она впервые увидела Павлика.
Он учился на третьем курсе. Рыжий, настоящий, густой рыжий, с мягким пышным ёжиком. Карина встала в дверях и некоторое время просто смотрела. Точнее, она не сразу поняла, что смотрит, до неё дошло только когда поняла, что уже минуту держит дверь. Первый раз в жизни она видела кого-то такого же цвета.
Павлик всегда ходил с «Зенитом» на ремне, советским зеркальным фотоаппаратом, тяжёлым, с металлическим блеском. На студенческих вечерах он снимал, на субботниках снимал, в парке снимал. Девочки просили сфотографировать. «У Павлика всегда красиво выходит», слышала Карина в коридоре.
Карина не просила. Она вообще старалась на снимки не попадать.
Однажды вечером, шла сессия, Карина уже несколько дней почти не спала, она столкнулась с Павликом в простенке между стеллажами. Он нёс стопку учебников. Она торопилась к выходу. Столкновение было неизбежным.
Книги рассыпались. Из одной выпал конверт.
Из конверта, снимки. Три. Или четыре. Карина подобрала первый.
На снимке сидела она.
Вот она у окна читалки, солнце просвечивает сквозь рыжие волосы, и они светятся чем-то похожим на золото. Лицо повёрнуто к свету. Спокойное. Незнакомое.
Второй снимок, в парке, под большим ясенем, читает, не смотрит в объектив. Третий, у стены общежития, смотрит куда-то вдаль. Четвёртый, опять читалка, другой день.
На всех четырёх снимках была она. Карина. И на всех четырёх она была красивой.
— Прости, Карин, — сказал Павлик. Говорил быстро, не глядя на неё — куда-то в сторону стеллажей. — Первый раз случайно поймал — свет такой был у окна. А потом уже не мог остановиться. Ты же смотришь сквозь людей, когда к тебе подходят. Я бы и не стал отдавать, но вот — само получилось.
Он замолчал.
Карина смотрела на снимки. Долго.
Потом подняла глаза.
Павлик смотрел на неё, спокойно, чуть виновато, без ухмылки. Так смотрят на что-то, что нравится. Без кривой гримасы. Без частушки. Без «зато умная».
Это был первый раз в её жизни.
Молчал годами — слабость это или терпение? Карина тогда ничего не ответила Павлику. Смотрела только. Иногда самое важное — просто успеть поднять глаза в нужный момент. Если эта история вам знакома, подпишитесь: здесь воспоминания о том, что было давно и не забылось. Каждый день, такая история.