Алла нашла эту фотографию весной, когда разбирала старую шкатулку. Фотография была чёрно-белой, немного размытой, фотоаппарат «Смена-8М» давал такой эффект, если снимающий чуть шевелился. Женщина у источника, молодая, в лёгком платье. На обороте карандашом: «Кисловодск, июль 77».
Алла долго смотрела на это платье. Голубое оно было. Она точно знала, голубое, хотя на фото этого не видно.
В пятницу утром в июне 1977 года Алла увидела объявление на стекле профкомовской двери. «Путёвки в санаторий «Нарзан», г. Кисловодск. Июль,август. Льготные. Заявки принимаются до среды». Она прочитала три раза, хотя всё было написано ясно.
Ей шёл двадцать третий год. Первый год на заводе. В политехе говорили: после диплома хорошо бы отдохнуть, а до отдыха руки не доходили, учёба, распределение, первый цех, незнакомые люди. И вдруг, путёвка. Льготная. Из собственного профсоюзного взноса, тридцать рублей, и двадцать четыре дня в Кисловодске.
В среду она подала заявку.
Поезд из Воронежа шёл до Минеральных Вод почти сутки. Плацкартный вагон, нижняя полка, попутчицы, семья с мальчиком лет шести, который всю ночь просил достать чемодан сверху. Алла так и не заснула. Но когда за окном стало светлее и показались горы, сначала лёгкие, как тень, потом яснее, отчётливее, она вдруг почувствовала что-то похожее на предвкушение. Давно не чувствовала.
Санаторий «Нарзан» стоял на склоне, окружённый тополями. На воротах, щит: «Добро пожаловать, отдыхающие!» с нарисованным горным пейзажем. Корпус два, третий этаж, комната 318. Соседкой по номеру оказалась Рита, Маргарита Сергеевна, учительница из Ростова-на-Дону, тридцать пять лет, с большой полотняной сумкой и запасом карамелек «Барбарис».
— Ты первый раз? — спросила Рита, не отрываясь от обустройства тумбочки.
— Первый.
— Не бойся. Здесь скучновато, но хорошо. Горы, нарзан. Режим. К процедурам привыкнешь — сначала кажется, что странно пить воду по расписанию, потом входит в привычку.
Алла устраивала вещи и думала: и правда, странно.
Нарзановая галерея находилась в пяти минутах от корпуса, длинная, с колоннами, через стеклянный свод видно небо. Там располагались источники с номерами, и к каждому прикреплялась маленькая очередь. Первые дни Алла ходила туда одна, по утрам, с санаторной книжкой талонов. Брала стакан нарзана у источника №7, холодный, с привкусом железа, и садилась на скамейку у окна.
Именно там она впервые и заметила Бориса.
Точнее, сначала услышала. Он стоял у соседнего источника и объяснял пожилой женщине, что нарзан лучше пить маленькими глотками, не торопясь, тогда желудок скажет спасибо.
— Вы врач? — спросила та.
— Нет, геолог, — ответил он. — Но в партии на Севере у нас был только один врач на двадцать человек, так что пришлось разбираться самому. В том числе — в минеральной воде.
Пожилая женщина понимающе кивнула и ушла. Борис повернулся и заметил Аллу.
— Вы тоже из первого заезда?
— Да.
— Борис. — Он протянул руку. — Буду рядом ещё двадцать три дня. Вы не против?
Алла не была против.
Его звали Борис Андреевич Колосов, ему было двадцать восемь лет, и он вернулся с Тюменского Севера только в мае. Два года в геологоразведочной партии, до этого они редко говорили больше тридцати минут подряд с кем-то за пределами своей экспедиции. В партии их было человек двадцать, полярная ночь, буровые, болота.
— Там было пять цветов, — говорил он однажды вечером на скамейке в парке Кирова. — Серый, светло-серый, белый, и иногда — жёлтый. Ягель. Здесь всё зелёное, и я первые три дня не мог привыкнуть. Шёл по аллее и думал: что-то не так. Оказывается, слишком много зелёного.
Алла слушала. Она хорошо умела слушать, в цеху это тоже помогало.
— А невеста? — осторожно спросила она. — Ждала?
Борис помолчал.
— Вышла замуж. Написала письмо за полгода до конца партии. — Он поднял воротник куртки, хотя вечер был тёплый. — Понять её можно. Два года — это долго.
Потом, точнее, сразу изменил тему:
— Вы были на Замке коварства и любви?
— Нет ещё.
— Завтра сходим?
Замок коварства и любви стоял на горе над ущельем. Узкая тропа, скалистые уступы, внизу шумела речка Аликоновка. Они шли медленно, Борис рассказывал старую карачаевскую легенду, девушка прыгнула, не дождавшись возлюбленного; Алла думала, что легенда нехорошая, но место было красивое.
Рита замечала всё. Она вообще замечала профессионально, двадцать лет работы с детьми.
— Твой геолог поглядывает на тебя, — сообщала она вечером, расплетая косу. — Я такое вижу. Между прочим, нормальный мужик.
— Рит, мы просто гуляем.
— Угу, — отвечала та и открывала книгу, показывая, что больше не вмешивается.
Три недели прошли в этом ритме: утром нарзан у источника №7, днём, терренкур или экскурсия, вечером, клуб при санатории, где играл магнитофон и иногда аккордеон. Они танцевали медленные вальсы, Борис танцевал неловко, честно предупредил, и пили кофе в буфете по двадцать копеек за стакан.
Борис рассказывал о тундре с тем же интересом, с каким она сама говорила о своём цехе. Что вечная мерзлота залегает на три метра, а то и глубже. Что в белую ночь не спишь, потому что светло, и привыкаешь к этому только через полгода. Что поднимаешь с тундры образец, и видишь: это нефть, и понимаешь, что под тобой, страна, которую ещё никто не успел поднять.
— Вы туда вернётесь? — спросила она однажды.
— Наверное, — сказал он. — Только не сейчас.
Это «не сейчас» она не забыла потом.
В последний день заезда выезжали по очереди. Борис уезжал первым, поезд в Москву шёл на шесть часов раньше кисловодского. Они стояли у ворот санатория, в семь утра, когда воздух ещё прохладный и тополя не двигались.
— Я напишу, — сказал он. — Как доеду — напишу.
Алла дала адрес. На листке от санаторного блокнота, карандашом.
— Осторожно с этим листком, — сказала она. — Карандаш стирается.
— Не потеряю, — ответил Борис. — Обещаю.
Такси подъехало, он поднял сумку. Обернулся с полдороги:
— Рита попросила передать вам «удачи».
— Она знает?
— Она всё знает. — Он улыбнулся. — До свидания, Алла.
Автомобиль свернул за угол, и тополя наконец зашевелились.
Осенью в Воронеже шли дожди. Алла работала в первом цехе, вечером возвращалась домой, иногда думала о Кисловодске, не тоскуя, просто вспоминала. Как выглядит небо над горой Красное Солнышко. Как нарзан пахнет железом и холодом одновременно.
Писем не было. Точнее, одно, в конце августа, короткое: «Доехал хорошо. В Москве дождь. Борис». Она перечитала его три раза. Потом положила в ту самую шкатулку.
Осень тянулась. Октябрь, ноябрь. Она не звонила, номера и не было, а искать не стала. Думала: санаторий, это не жизнь. Там люди другие, там и разговоры другие. Приедешь домой — обычная история, такая у каждого случается.
В начале декабря, в среду, Алла выходила с завода после дневной смены. У проходной стоял мужчина в тёмном пальто. С портфелем.
Она не сразу узнала. А когда узнала, остановилась на несколько секунд.
— Вы говорили, что работаете в Москве, — наконец сказала она.
— Я в командировке. — Борис сдвинул портфель в другую руку. — В Воронеже. Надолго. Подождёте немного, пока я устрою дела?
Алла посмотрела на него. Потом на дождь. Потом снова на него.
— Пойдёмте, — сказала она. — Здесь рядом есть хорошая столовая. Компот там, правда, слабый, но щи — нормальные.
— Устроит, — ответил Борис.
Алла посмотрела на фотографию ещё раз. Женщина у источника, голубое платье, которое на чёрно-белом снимке не разглядишь. Сорок девять лет. Хорошо было их помнить.
Если у вас тоже был такой месяц, неожиданный, случайный, который оказался не случайным, расскажите в комментариях. Мне интересно. Подпишитесь на канал, здесь истории, которые узнаёшь как своё.