Пролог, в котором всё хорошо, но почему-то хреново
В некотором царстве, в некотором вполне русском государстве в одной из параллельных Вселенных жил да был Иван Царевич. И всё-то у него ладно было да складно — живёт в центре, терем с террасой, жена-красавица с образованием, даже кот есть. Два. Но как-то не так всё. Неудовлетворённость жизнью прям хроническая. Словом, накрыл нашего Ивана Кризис Среднего Возраста.
Поскольку в те времена ещё не было нормальных психологов, а только шаманы беспутые, у которых одна отговорка: “Бесы крутят”, отправился Иван сам выход искать.
Раньше он дёргал за ниточки, руководил дружиной, тряс купцов. Сейчас у него изжога от каши и ноет поясница, если больше двух часов просидеть в мягком варяжском кресле.
Плюнул он на царские регалии, сунул в карман фляжку фирменного дистиллята от Змея Гаврилыча и пошёл куда глаза глядят. А глаза глядели в сторону леса, где, по слухам, водились не только волки, но и ответы на глупые вопросы.
Глава первая. Экзистенциальный кризис, или Встреча с Пустотой
Иван Царевич шёл по тропинке и сам не знал, куда. Просто ноги несли. В голове вата, а на душе такая тоска, будто все драконы уже убиты, все царевны спасены, а следующая страница в сказке — чистая. С одним словом посередине.
Он вышел на поляну, в центре которой стояло ОНО. Не зверь, не птица, не человек. Просто — Пустота. Тёплая такая, липкая, как кисель из прошлогодних обид.
— Здравствуй, Иван, — сказала Пустота. — Наконец-то ты дошёл.
— Тоже мне доходягу нашла. Нашло… Ты кто блин ваще? — спросил он, хотя уже догадался.
— Я — твой вопрос «зачем». Я — та самая дыра, которую не заткнуть ни БМВ Х5, ни террасой с видом на финский залив, ни даже двумя котами. Помнишь своего товарища из Лондона, у которого тоже всё хорошо. Живёт себе безбедно, работа хорошая, путешествует время от времени, а всё ищет новые смыслы, терзает себя мнимой “никчёмностью”. Так вот, я — это то же самое, только у тебя.
Иван сел на пенёк. Потому что Пустота попала в яблочко.
Действительно, что у него есть? Квартира в ипотеке. Жена не жалуется, но и не прыгает от счастья. Работа любимая есть, но нестабильно. Здоровье хромает на обе ноги. А внутри — пустой бачок. Был когда-то запал, кураж, желание перевернуть мир. А теперь? Теперь он открывает холодильник и не помнит, зачем открыл.
— И что? — спросил Иван, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пришла меня добить?
Пустота засмеялась. Беззвучно.
— Зачем мне тебя добивать, Царевич? Ты сам себя добиваешь каждый день. Когда сравниваешь себя с молодыми блогерами, у которых миллион подписчиков и отсутствие изжоги. Когда думаешь, что твои лучшие годы позади. Когда в три часа ночи смотришь в потолок и шепчешь: «Господи, да зачем вообще вот это всё?»
Иван промолчал. Потому что это была правда. Самая горькая, самая липкая. Он чувствовал себя лишним. Неуместным. Как будто весь мир — это большой поезд, который мчится в светлое будущее, а он, Иван, остался на платформе с билетом, который никто не проверяет.
— Это называется экзистенциальный кризис, — сказала Пустота. — Ты не первый, не последний. Просто в свои, например, 40 лет ты вдруг осознаёшь, что все твои подвиги — это пыль. И никто не поставит тебе памятник при жизни. И даже после — вряд ли. Да и зачем? Ты ж его не увидишь.
— Спасибо, утешила, — буркнул Иван.
— Не за что. Я не утешать пришла. Я пришла сказать, что эту дыру нельзя залатать. Её можно только научиться чувствовать. Как боль в пояснице. Она не пройдёт, но ты перестанешь с ней бороться и начнёшь жить, не замечая её.
Иван поднял голову.
— То есть ты предлагаешь мне смириться с тем, что я… никто?
— Нет, — сказала Пустота. — Я предлагаю тебе перестать требовать от себя быть кем-то великим. Ты просто человек, Иван. Не Бог, не пророк, не спаситель мира. Ты — взрослый мужик, у которого болит спина, который любит лупить в барабаны в своей гаражной рок-группе и который иногда может сделать чью-то жизнь чуть легче. Этого достаточно.
Она помолчала и добавила:
— Помнишь, что ты сказал тому приятелю? «Твоя ценность не в том, чего ты добился, а в том, что ты живой и способен чувствовать и что-то делать.» Так вот. Себе это скажи.
И она исчезла. Растаяла, как утренний туман. А Иван остался сидеть на пеньке. В голове всё ещё было муторно. Но где-то на дне, под слоем тоски, пробивался крошечный, глупый росток: «А что, если она права? Что, если моё “никчёмный” — это просто усталость от гонки, в которой никто не объявлял победителя?»
Он глубоко вздохнул и пошёл дальше. Пустота не ушла. Она шла рядом. Но теперь он хотя бы знал её имя.
Глава вторая. Кризис в паре у одного не бывает
Иван шёл лесом, размышлял о бренном, и вдруг наткнулся на избушку. Не Бабы-Яги, нет. На свою собственную. Точнее, на воспоминание о том, как три года назад чуть не развалилось его семейство.
…У крыльца, сидела Василиса с вязанием и молчала. Молчала она уже три дня. Это было страшнее, чем Змей Гаврилыч со своим трёхголовым микроменеджментом. Потому что, когда эта рептилия рычит — понятно, куда бить. А когда женщина молчит — ты понимаешь, что бить некуда, а виноват всё равно ты.
Иван зашёл в избу, бросил ключи на стол и уставился в стену.
В голове гудело.
Дело было не в Василисе. Дело было в нём самом.
Он вдруг почувствовал, что стареет. Не «мудреет», не «набирается опыта», а именно стареет. Спина хрустела по утрам, как несмазанная телега. На тренировках богатырских он выдыхался после третьего соперника, тогда как раньше мог до самого вечера мечом размахивать. А главное — внутри завелась какая-то тупая, безымянная ярость.
Злость на что? На себя. Потому что он больше не мог защитить Василису так, как раньше. Потому что боялся, что её начальник, молодой и наглый, смотрит на неё дольше, чем нужно. Потому что в спальне иногда хотелось не «Йу-ххууу!», а просто прижаться и уснуть, а это казалось ему позором.
Иван никогда не умел говорить о страхах. Его учили: «Ты мужик, терпи. Ты Царевич, решай». А внутри копилась эта чёрная субстанция. И на кого она выплёскивалась? На Василису.
Она спросит: «Что с тобой?» А он рявкнет: «Отстань!» Она подаст ужин — он: «Опять каша?» Она попробует обнять — он отодвинется, НЕ ПОТОМУ, ЧТО РАЗЛЮБИЛ, а потому что его от собственной горечи тошнило и ему казалось, что от него воняет.
И однажды (Иван вспомнил эту сцену, как будто она случилась вчера) Василиса тоже сломалась.
Она молча собрала вещи. Не в чемодан — в мусорный пакет. Иван тогда как раз наорал на неё за какую-то мелкую херь. Но он орал на неё, потому что в тот день ему отказали в рефинансировании и ещё кружку любимую разбил, пень косорукий.
Василиса остановилась в дверях и сказала тихо:
— Знаешь, Иван… Я не против твоей злости. Я против того, что ты не говоришь, откуда она. Ты меня как боксёрскую грушу используешь. А я живая.
И ушла.
Три дня. Три дня Иван сидел с котами и смотрел в её тапки. Пил водку. Плакал. Потом позвонил.
— Вась, прости. Я… я не могу без тебя.
— А что ты можешь, Иван? — спросила она. — Можешь сказать честно, чего ты боишься?
И тут у него внутри что-то щёлкнуло. То ли сломалось, то ли наоборот, встало на место.
— Я боюсь, что я старый, — сказал он. — Боюсь, что ты меня разлюбишь. Боюсь, что ничего не могу изменить. Боюсь, что умру под этой ипотекой, а ты останешься одна. И я злюсь на себя за то, что не могу быть тем молодым Царевичем, который скакал на коне и кошмарил драконов.
В трубке было тихо. Потом Василиса сказала:
— Ну наконец-то. Дурак. Я приду завтра. И мы поговорим. Не как царь с крестьянкой, а как близкие люди.
Она пришла. Они проговорили всю ночь. Иван впервые рассказал, как ему страшно терять форму, как ему страшно, что он больше не «тот самый», как ему обидно, что прежние инструменты не работают. Василиса слушала. Не перебивала. Иногда гладила по руке.
— Знаешь, — сказала она под утро, — злость — это не плохо. Плохо, когда она бьёт не туда. Если тебе страшно — скажи. Я не разрушусь. Останусь рядом.
Иван тогда понял главное: кризис в паре — это не когда у кого-то проблемы. А когда один из двоих забывает, что второй — не враг, а родной человек. Тот, кто может подержать за руку, пока ты рыдаешь в подушку от собственной никчёмности…
Воспоминание растаяло. Иван очнулся на крыльце. Василиса всё ещё вязала.
— Вась, — сказал он.
— Мм? — Она подняла глаза.
— Я тебя всё равно люблю.
— Знаю, — она улыбнулась. — Сходи принеси дров, Царевич. И не вздумай на меня рычать. Лучше потом расскажешь, что у тебя внутри болит.
Иван встал. Пошёл рубить дрова. И с удивлением понял, что злость ушла. Не вся, конечно, но та, глухая, которая душила — отпустила. Потому что он сказал «мне страшно» вслух и ничего страшного не произошло.
Глава третья. Кризис жанра
Иван шёл дальше и вышел на площадь, где располагалась когда-то давно его редакция. Та самая, где он провёл двадцать лет. Сейчас здание стояло заброшенное, с выбитыми окнами как в книге Стругацких “Град обречённый”, но запах остался: дешёвый кофе, сигаретный дым и чья-то несданная нервозность.
Он сел на ступеньку. И вспомнил.
…Был обычный осенний день. Дождь, пробки, люди с унылыми лицами. И вдруг — хруст, грохот, визг тормозов. Машина вылетела на тротуар и врезалась в угол жилого дома. Стёкла посыпались. Народ заорал. Кто-то побежал к водителю, кто-то доставал аптечку.
И тут Иван увидел свою коллегу, Ленку из новостей. Она выскочила из машины, схватила телефон и… начала снимать. Она не вызывала скорую. Не бросилась помогать. Она искала ракурс, чтобы кровь была виднее, а лица пострадавших — крупнее.
— Ленка! Скорую! — крикнул Иван.
— Сейчас, сейчас, — ответила она, не отрываясь от экрана. — Это ж сенсация. Через полчаса в эфире будет - все рейтинги порвём!
И тогда Иван понял. Он не мог больше. Не потому, что разучился работать. А потому, что в его мире первым делом стонала сирена, а не щёлкал затвор.
Двадцать лет. Двадцать лет он гонялся за фактами, брал интервью у бандитов, ночевал в командировках, врал жене, что "всё нормально, просто дедлайн". Он брал темы, которые другие боялись брать. Он был лучшим в отделе криминала. А Ленка была просто шустрой.
— Я слишком стар для этого дерьма, — сказал он себе тогда.
Но почему? Не потому, что у него “седина в бороду”. А потому, что его “бес в ребро” перестал скакать по команде "фас". Он увидел в той аварии не сюжет, а боль. Живую. Свою. И не смог её упаковать в формат "кровь-кишки-миллион просмотров"...
Тут из разбитого окна редакции вылез Домовой. Теперь он был в потрёпанном пиджачке с заплатами на локтях и с блокнотом в руке.
— Скучаешь, Царевич? — спросил он.
— Скучаю, — признался Иван. — Но не по галдежу. По тому чувству, когда правда была важнее скорости.
— А она и сейчас важнее, — ответил Домовой. — Ты просто перестал это замечать. Журналистика видоизменилась и в таком виде ТЕБЕ уже не подходит. Как собаке не подходит лазать по деревьям. Может, ты вырос, а может тебя стали интересовать другие вещи. Но есть места, где нужен твой опыт — не чтобы бежать быстрее всех, а чтобы не профукать главное.
— Например?
— Например, написать книгу про тех самых бандитов, с которыми ты пил водку в девяностых. Или вести блог, где не будет рекламы средства от геморроя. Или учить молодых, но не тому, как делать сюжет, а тому, когда лучше опустить камеру и вызвать скорую.
Иван усмехнулся.
— Ты затейник, Домовой.
— А то. Иди уже. Дождь собирается.
Иван встал, отряхнул штаны. Внутри всё ещё ныло. Но странное дело — боль перестала быть ноющей, стала острой. Как воспоминание о том, кем ты был до того, как превратился в "лучшего в отделе расследований". До того, как научился не замечать боли.
Он больше не хотел быть быстрым. Он хотел быть живым и глубоким. Даже если это означало — медленным, неудобным и не для всех понятным.
Иван двинулся дальше. Авария из головы не выходила. Но теперь он вспоминал не Ленку с телефоном, а того парня в разбитой кабине, которому он всё-таки помог вылезти, пока Ленка снимала крупный план.
Глава четвёртая. Кризис денег, или Разговор с Кощеем в ипотечном замке
Иван шёл, шёл и вышел к замку. Не к сказочному — к многоэтажному. На дверях табличка: «Кощей Бессмертный. Ипотечное кредитование. Вход с тыла».
Иван зашёл. Кащей сидел за столом, тощий, зелёный, в очках от "Хьюго Босс". Перед ним — стопка договоров и пустая кружка из-под кофе.
— Присаживайся, Царевич, — сказал Кощей. — Давно не виделись. Как там твоя ипотека на терем с террасой?
— Да никак, — ответил Иван. — Висит. Плачу. Накоплений нет. А з/п, сам знаешь… в казне дыра.
Кощей усмехнулся.
— Кризис денег, значит. Самый страшный для мужчины после сорока. Потому что деньги — это не про жадность, Иван. Деньги — это про свободу. А когда их нет, ты превращаешься в загнанную лошадь. Бежишь, бежишь, а зачем — не помнишь.
И привёл он пример. Приходит к нему как-то купец с трёхтысячелетним стажем. У купца — три дома, флотилия торговая, счета в заморских банках. А он боится, что разорится. Куда ж больше-то? Оказалось, дело не в деньгах. Дело в привычке бояться. Отец его в девяностые потерял всё, с горя запил и выпилился. А сын с тех пор живёт с мыслью: «Если я не буду постоянно бежать, я кончу так же».
— И что ты ему посоветовал? — спросил Иван.
— А ничего, — усмехнулся Кощей. — Бежать он не перестал. Но перестал себя за это ненавидеть. Принял, что ипотека — не клеймо на всю жизнь (и выразительно глянул на Царевича), а просто договор. И что если жить в страхе, то даже три дома не спасут.
Иван задумался. У него не три дома. У него один. Но может, дело не в доме?
— Ты это к чему, Костлявый? — спросил он.
— А к тому, что твоя паника — не от безденежья. Ты денег заработаешь, ты мужик бывалый. Паника — от того, что ты поверил, будто твоя ценность измеряется в золоте. А это не так. Твоя ценность — в том, как ты вылезал из кризисов раньше. И выйдешь сейчас. И даже если упадёшь, то встанешь. Не в первый раз.
С этими словами Кощей протянул Ивану конверт.
— Держи. Это не подачка. Это план рефинансирования. И совет: не пытайся выжать из себя то, чего уже нет. Иван взял конверт. Поблагодарил. И понял, что впервые за долгое время дышит не в спину себе, а просто — животом.
Глава пятая. Главный кризис, или Как Иван перестал выжимать и начал жить
Он вернулся домой. Василиса встретила его пирогами и вопросом: «Ну что, нагулялся?»
— Нагулялся, — ответил Иван. — Знаешь, я кое-что понял. Самый страшный кризис — не тот, когда у тебя нет денег или когда ты старый. А тот, когда ты перестаёшь замечать, что у тебя уже есть.
Василиса удивилась.
— Это ты про что?
— А вот про что. У меня есть ты. Есть друзья, музыка, кот в конце концов. Два кота. Есть работа, где я могу быть полезным, а не героем. Есть барабаны, по которым я могу стучать, когда плохо. Или хорошо. Всегда, короче. Есть крыша над головой — даже если она в ипотеке. И есть прошлое, о котором я не жалею. Ну, почти.
Василиса помолчала. Потом обняла его.
— Я тоже думаю, что кризис — это не конец. Это такая штука, когда старые песни спеты, а новые ещё не придуманы. И в этой тишине самое страшное — испугаться и начать орать. Разумнее всего сесть и послушать. Что слышно? Чего тебе на самом деле хочется?
Иван закрыл глаза. Прислушался.
Тишина была не пустой. Она была живой. И из неё рождалось всё.
Эпилог, в котором ничего не решилось, но стало теплее
И сидит теперь Иван на крыльце, теребит бороду. Пенсии ему не видать как своих ушей — казна пуста, ипотека на тереме висит. Функционировать надо, а сил не так, чтобы очень много. Но самое страшное — это понять, что больше из себя уже не выжать. Не выжать золотой монеты из воздуха. Не выдать нагора душевного порыва. Нет там ничего. Пустота и чешуя дракона, которую он же сам и заработал.
А зачем, собственно, выжимать? Он не лимон, в конце концов. Может, пора начать не яростно отдавать, а что-то получать? Может, этот кризис — не конец пути, а зелёная улица нахрен из этой гонки, где всё равно никто первым не приходит? Может, пора просто посидеть, обнять жену, плюнуть на убранство палат и позволить себе наконец ту самую паузу, от которой бежал последние двадцать лет?
Засмеялся Иван Царевич. И пошёл к бабе-яге. Не за лекарством от никчёмности, а за рецептом хорошего, наваристого борща. Потому что, когда внутри шторм и непонятки, самый надёжный якорь — это простая, тёплая, живая жизнь. А там, глядишь, и новая песня родится. Не героическая, нет. А так... под настроение. Романс, например:)
И кот мяукнул. Оба.
Автор: Олег Анатольевич Сильченков
Психолог, Гештальт-терапевт онлайн
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru