Я достал коробку вечером, после ужина. Она лежала в нижнем ящике стеллажа, придавленная «Харрикейном» и парой корабельных наборов. Крышка чуть помялась с угла. На ней — знакомый силуэт: длинный нос, короткие крылья, фонарь каплей.
МиГ-3.
Я поставил коробку на стол, снял крышку и разложил литники. Пластик был серый, чуть желтоватый от времени. Фюзеляж — две половинки, и даже сквозь литьевые следы чувствовалось, какой он длинный. Непропорционально длинный для истребителя. Мотор АМ-35А тянул всю конструкцию вперёд, и центр тяжести, и смысл машины — всё было там, в носу, в двенадцати цилиндрах, рассчитанных на высоту.
На высоту, до которой двадцать второго июня почти никто не успел добраться.
Я взял в руки левую половинку фюзеляжа, провёл пальцем по выпуклости капота — и воздух изменился.
Пахло нагретой травой, бензином и чем-то сладковатым — то ли смолой с ближних сосен, то ли лаком с перкалевых рулей. Солнце висело низко, но ещё не село. Длинные тени лежали на лётном поле, как разлитая вода.
Аэродром был небольшой. Грунтовая полоса, укатанная до плотности камня. Капониры — земляные стенки в рост человека, обложенные дёрном. В трёх ближних стояли машины, носами к полю. МиГи. Новые, с завода, с ещё не выгоревшей краской.
Я стоял возле крайнего капонира. На мне был лётный комбинезон, расстёгнутый до груди, и сапоги — мягкие, хромовые, уже в пыли. Шлемофон висел на руке.
Рядом со мной — техник. Невысокий, плотный, в промасленной гимнастёрке. Лицо — загорелое, спокойное. Руки — чёрные до локтей. Он вытирал их ветошью, но это был скорее ритуал, чем результат.
— Товарищ лейтенант, — сказал он, не поднимая глаз, — левый бак проверил. Полный. Правый — тоже. Масло долил, всё по норме.
— Хорошо, Карпыч.
— Пулемёты почистил после вчерашних стрельб. БС — порядок. ШКАСы — порядок. Ленты заправлены.
Он говорил это так, как говорят вещи, в которых уверены. Спокойно. Без подчёркивания. Техник, который знает свою машину лучше, чем лётчик, и оба это понимают, и никто не говорит об этом вслух.
Я кивнул. Посмотрел на самолёт.
МиГ стоял в капонире чуть косо, левое колесо ниже правого — грунт просел. Винт замер в положении «без четверти двенадцать». Капот был длинный, гладкий, с выхлопными патрубками по бокам — короткие, обрезанные, закопчённые даже после нескольких тренировочных вылетов. Фонарь кабины откинут назад. Внутри — тёмная приборная доска, кресло с парашютом, привязные ремни свисают по бокам, как руки уставшего человека.
Машина была красивая. Некрасивой красотой — слишком длинная, слишком узкая, с коротким крылом и тяжёлым носом. Она не выглядела послушной. Она выглядела так, словно терпит землю, но создана для другого.
Мы получили их в мае. Четыре машины на звено. Переучивание было коротким — три недели. До этого летали на И-16. Разница была как между телегой и мотоциклом. И-16 прощал. МиГ — нет. На взлёте он тянул влево так, что первые два раза я едва удержал направление. На посадке — нос закрывал полосу, и ты садился почти вслепую, по памяти, по ощущению высоты.
Но на высоте — всё менялось. Выше четырёх тысяч МиГ становился другим: лёгким, быстрым, точным. Мотор набирал свои лучшие обороты, машина слушалась, воздух держал. Там, наверху, он был своим.
Проблема в том, что война, которая начнётся завтра, будет не на высоте.
До этого момента я ещё не знал, что она начнётся завтра.
Никто на аэродроме не знал. Или — почти никто.
Был субботний вечер. Двадцать первое июня тысяча девятьсот сорок первого года. Самый длинный день в году — или почти самый длинный. Солнце не хотело уходить. Небо на западе было розовым, потом медным, потом сиреневым.
Кто-то в дальнем капонире негромко играл на гармошке. Не мелодию — так, перебирал кнопки, пробовал звуки. Из землянки у КП доносился смех. Дежурный по стоянке прошёл мимо, козырнул, пошёл дальше.
Всё было нормально.
Всё было абсолютно, безупречно нормально.
Я присел на ящик из-под снарядов, положил шлемофон на колено. Карпыч закончил протирать руки, убрал ветошь в карман, посмотрел на небо.
— Завтра лётная погода, товарищ лейтенант.
— Похоже.
— Может, дадут по маршруту слетать. А то уже неделю — только зона.
— Может.
Он помолчал.
— Хорошая машина, — сказал он тихо. Не мне, скорее — самолёту. Или себе. — Быстрая. Только злая.
Я усмехнулся. Точное слово. Злая.
МиГ-3 не был самолётом для новичков. Он не был самолётом для малых высот. Он не был самолётом для манёвренного боя. Он был перехватчиком — чистым, высотным, скоростным. Он был создан ловить бомбардировщики на шести-семи тысячах метров. Там он был хозяином.
Но в четыре часа утра двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года бомбардировщики придут на высоте тысячи двухсот. А истребители — на трёхстах. И МиГ на этих высотах будет тяжёлым, вязким, неразворотливым. Мотор, задыхаясь на малой высоте от избытка собственной мощности, будет тянуть нос вниз, и газ придётся держать аккуратно, и в вираже «мессершмитт» будет уходить внутрь, и ты не успеешь довернуть, потому что крыло короткое, нагрузка высокая, и нет, машина, не здесь, не так, не на этой высоте.
Но всё это будет завтра.
А сегодня — вечер. Тёплый. Длинный. Последний.
Я встал, подошёл к самолёту. Положил руку на кромку крыла. Металл был тёплый — нагрелся за день. Обшивка передней кромки — дюраль, гладкая, с мелкими заклёпками. Дальше — перкаль. Ткань, натянутая на нервюры, покрытая лаком. Если провести пальцем — чувствуешь рёбра, как грудную клетку худого человека.
Я обошёл машину. Привычный маршрут. Левое крыло — стойка шасси — колесо — замок — правое крыло — хвост — руль поворота — снова левый борт. Всё на месте. Всё в порядке.
Заглянул в кабину. Приборная доска — тесная, тёмная, с россыпью круглых циферблатов. Высотомер, скоростемер, авиагоризонт, указатель поворота, компас, тахометр, температура масла, температура воды, давление. Каждый — на своём месте, но вместе они создавали ощущение тесноты. В И-16 было проще. Примитивнее — но проще.
Ручка управления — с кнопкой спуска на торце. Педали — узкие. Сектор газа — слева. Кран шасси — тоже слева, чуть ниже.
Я не сел в кабину. Просто смотрел. Запоминал. Хотя не знал, зачем запоминаю.
Через двенадцать часов я буду сидеть в этом кресле, с парашютом за спиной, в шлемофоне, с перчатками на руках, и Карпыч будет крутить ручной стартёр, и мотор чихнёт раз, два — и заведётся с третьего, и рёв заполнит капонир, и я покачу на полосу, и земля будет дрожать, и в небе уже будут чужие самолёты.
Но это — завтра.
В девятнадцать сорок из штаба привезли ужин. Гречневая каша с тушёнкой, чай, хлеб. Ели на траве, у капониров. Ложки стучали по алюминиевым мискам.
Комэск сидел чуть в стороне. Капитан Семёнов — невысокий, худощавый, с тонким лицом и ранней сединой на висках. Ему было тридцать два. Летал с тридцать седьмого. Был в Монголии, на Халхин-Голе, но не говорил об этом. Только однажды, когда кто-то из молодых спросил, правда ли что японские истребители маневренные, он коротко сказал: «Очень» — и вернулся к своей каше.
Он тоже переучился на МиГ. Тоже матерился на посадке, когда нос закрывал полосу. Тоже привыкал к длинному капоту и тяжёлому развороту на рулёжке. Но в воздухе он чувствовал машину быстрее остальных. Как будто у него внутри был прибор, которого нет на приборной доске.
— Товарищ капитан, — спросил я, — а правда, что нас могут перевести на южное направление?
Он посмотрел на меня. Глаза — серые, спокойные. Усталые.
— Кто сказал?
— В штабе слышал. Говорят, на границе неспокойно.
Он помолчал. Поставил миску на траву.
— На границе неспокойно уже месяц, — сказал он ровно. — Немцы тянут войска. Это все видят. Но приказа нет. Значит — работаем по плану.
— А если...
— Если — тогда по команде.
Он поднял миску, доел кашу, встал, кивнул нам и пошёл к КП.
Я проводил его взглядом. Он шёл ровно, неторопливо, чуть наклонив голову вперёд. Так ходят люди, которые думают о чём-то, что не скажут вслух.
После ужина я вернулся к самолёту. Карпыч был уже там — натягивал чехол на капот.
— Карпыч.
— Да, товарищ лейтенант.
— Завтра рано приходи.
— Я всегда рано, — сказал он без обиды.
— Я знаю. Просто... рано.
Он посмотрел на меня. Внимательно, снизу вверх — он был ниже меня на голову.
— Случилось что?
— Нет. Ничего не случилось.
Он кивнул. Не поверил, но кивнул. Техники не спорят с лётчиками. Они просто приходят раньше, чем нужно, и делают больше, чем просят.
Я развернулся и пошёл к землянке.
Небо на западе стало тёмно-синим. Первые звёзды проступали как точки на мокрой бумаге. Воздух стал прохладнее, и запах бензина ушёл, а запах травы стал сильнее. Где-то далеко — или близко, в темноте расстояния обманывают — залаяла собака.
Обычный вечер. Суббота. Июнь. Западная граница.
В землянке было тесно. Четыре койки, стол, керосиновая лампа. Младший лейтенант Гудков уже лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Ему было двадцать три. Он окончил училище в апреле, а МиГ увидел в мае. Он летал осторожно, грамотно, но было видно, что машина его пугает. Не страхом — уважением. Тем уважением, которое граничит со скованностью.
— Не спится? — спросил я.
— Не спится, — сказал он. — Тихо очень.
Я лёг на свою койку. Стянул сапоги, расстегнул ворот. Лампу не гасил — Гудков не просил, я не торопился.
— Как думаешь, — сказал Гудков в темноту потолка, — если завтра война... мы успеем взлететь?
Он спросил это не как вопрос. Как мысль, которая вырвалась.
— Успеем, — сказал я.
Я не знал. Но сказал.
Он повернулся на бок, лицом к стене.
— Мне МиГ нравится, — сказал он тихо. — Только он не для драки. Он для охоты. Высоко забраться, разогнаться, ударить, уйти вверх. А если в свалку попадёшь...
Он не закончил.
Я знал, что он хотел сказать. Если в свалку — то на малой высоте, на виражах, с «мессерами», которые легче, маневреннее и привычнее к своим машинам. А ты — на самолёте, который освоил два месяца назад, который не прощает ошибок, который на тысяче метров — не свой.
— Спи, — сказал я. — Завтра лётная погода.
Он промолчал.
Я погасил лампу.
Тишина. Настоящая, полная, деревенская тишина. Ни моторов, ни голосов. Только сверчки. И далёкий, едва слышный гул — или это кровь в ушах, или это поезд за лесом, или это что-то, чему пока нет названия.
Я лежал и думал о машине.
МиГ-3 — самолёт конструктора Микояна и конструктора Гуревича. Первый самолёт, который пошёл в серию как ответ на новые немецкие машины. Быстрый — до шестисот сорока километров в час на высоте. На высоте. Всё упиралось в высоту. Мотор АМ-35А давал максимум мощности на шести тысячах метров. Там — он был одним из лучших. А у земли — тяжёлый, недоворачивающий, с длинным разбегом и непрощающим характером.
К июню сорок первого этих машин было уже много. Их гнали с завода, распределяли по приграничным округам, лётчики переучивались на ходу, техники осваивали новый мотор, новые системы, новые капризы. Времени не хватало. На бумаге полки были укомплектованы. В воздухе — половина лётчиков ещё не выполнила программу переучивания.
Это была техника, опередившая систему. Самолёт пришёл раньше, чем люди были готовы на нём воевать.
Но это я знаю сейчас, на своей койке в будущем. А тогда, в той землянке, я знал только одно: завтра может быть вылет. И надо спать.
Я закрыл глаза.
Три тридцать.
Звук.
Не сирена. Не крик. Удар — далёкий, глухой, как будто великан ударил кулаком по столу в соседней комнате. Потом ещё один. И ещё.
Я открыл глаза. Гудков уже сидел на койке.
Снаружи — ещё удар. Ближе. Земля чуть дрогнула. С потолка посыпался песок.
Я сел. Натянул сапоги. Руки сделали это сами, без участия головы.
— Это... — начал Гудков.
С улицы — топот ног. Голос дежурного, хриплый, рваный:
— Боевая тревога! Боевая тревога! Всем к самолётам!
Я схватил шлемофон. Комбинезон был на мне — я уснул не раздевшись. Почему? Я не знал. Тело знало.
Мы выскочили наружу.
Небо на востоке было светлым — серо-розовым, предрассветным. А на западе, низко над горизонтом — чёрные точки. Много. Они шли ровными группами, как на параде. И звук — гул, ровный, тяжёлый, чужой.
Бомбардировщики.
Карпыч уже был у самолёта. Чехол снят, капот открыт, он стоял на стремянке и что-то проверял в моторе. Когда увидел меня — спрыгнул.
— Готов, товарищ лейтенант. Полный бак. Пулемёты заряжены.
Он сказал это тем же тоном, что и вчера вечером. Как будто между вчера и сейчас ничего не изменилось. Как будто он всю ночь ждал именно этого.
Может, и ждал.
Взрыв — ближе. Земля подпрыгнула. С КП кто-то бежал, размахивая руками.
— По самолётам! Вылет по готовности! Прикрытие аэродрома!
Я полез в кабину. Парашют — под спиной. Ремни — на плечи, на пояс, застегнуть. Шлемофон — на голову, ларингофоны к горлу. Перчатки. Очки — на лоб.
Приборная доска. Знакомая. Тёмная. Стрелки на нулях.
— Карпыч, от винта!
— Есть от винта!
Стартёр. Мотор чихнул, провернул лопасти. Ещё раз. На третий — взял, рыкнул, пошёл. Капонир наполнился грохотом. Дым, запах выхлопа, дрожь. Приборы ожили — стрелки поползли, зашевелились, как разбуженные насекомые.
Давление масла — норма. Температура — растёт. Обороты — малый газ, тысяча двести.
Я выкатился из капонира.
Поле. Полоса. Утренний свет. Дым на южном краю аэродрома — кто-то уже попал. Справа — второй МиГ выруливает. Семёнов. Его машину я узнал по номеру.
Полоса свободна.
Газ — вперёд. Мотор взревел. Машина дёрнулась, побежала. Левая нога — педаль, парировать разворот. Хвост поднялся. Нос — длинный, бесконечный нос — закрыл горизонт. Только боковые ориентиры. Берёза слева, столб справа. Между ними — полоса.
Скорость. Сто тридцать. Сто пятьдесят. Сто семьдесят. Ручку — на себя. Мягко. Не рвать.
Земля отпустила.
МиГ пошёл вверх. Тяжело, с набором, с работой мотора на полных оборотах. Шасси — убрать. Рычаг, щелчок, гудение. Зелёные лампочки погасли, красные зажглись. Убрано.
Я набирал высоту. Пятьсот. Семьсот. Тысяча.
Внизу — аэродром, маленький, как макет. Дым в двух местах. Воронки на краю полосы. Кто-то ещё рулит — маленький силуэт на зелёном.
А впереди — они.
Бомбардировщики шли на тысяче двухсот. Двухмоторные, двухкилевые — Bf 110 или «Дорнье», отсюда не разобрать. Ровный строй, как на учениях. Они не ждали сопротивления. Они шли спокойно.
Я довернул влево. Набрал ещё двести метров. Сверху — всегда лучше. Даже если сто метров. Даже если пятьдесят.
Палец лёг на гашетку.
МиГ на этой высоте был не свой. Тяжёлый, вязкий в развороте. Мотор работал не в оптимуме — слишком низко для него, слишком густой воздух. Но он летел. Он слушался. Он делал то, для чего не был создан.
И я делал то, к чему не был готов.
Но мы оба — были здесь.
Атака.
Я зашёл со стороны солнца — оно было низко и било в глаза тем, кто смотрел на восток. Выбрал крайний в строю. Дистанция — шестьсот. Пятьсот. Четыреста.
Он рос в прицеле. Крылья, моторы, фюзеляж, кресты.
Триста.
Огонь.
БС ударил — короткая очередь, три-четыре патрона. ШКАСы подхватили — частый стук, как швейная машинка. Трассеры ушли вперёд, к бомбардировщику. Часть — мимо, выше. Часть — в крыло. Я видел, как вспыхнули искры на обшивке.
Он не упал. Даже не качнулся. Дюраль, протектированные баки, бронеспинка стрелка. ШКАСы калибра 7,62 — это как бросать камни в грузовик. БС — серьёзнее, но патронов мало, и попасть надо точно.
Я проскочил мимо, ушёл вниз и вправо. Перегрузка вдавила в кресло. Развернулся — широко, неуклюже, теряя скорость. МиГ не хотел разворачиваться на малой высоте. Он сопротивлялся, он просил высоты, простора, разгона.
Заход ещё раз. Теперь — ближе. Сзади-снизу, под углом. Двести метров.
Огонь.
На этот раз — точнее. БС попал в мотор. Левый мотор бомбардировщика выбросил дым — чёрный, густой, сразу. Машина качнулась. Строй не сломался — остальные шли дальше, — но этот начал отставать, чуть заваливаясь влево.
Стрелок ответил. Трассеры прошли справа — светлые точки, медленные на вид, но это обман зрения. Они летят быстро. Просто ты видишь их, только когда они идут мимо. Те, что идут в тебя, — ты не видишь.
Я ушёл вниз. Резко. Земля прыгнула навстречу — зелёная, подробная, с деревьями и дорогой. Выровнял на ста метрах. Мотор ревел. Руки держали ручку. Сердце — где-то в горле.
Справа промелькнул силуэт — Семёнов. Его МиГ шёл параллельно, чуть выше. Он атаковал следующий в строю. Я не видел результата — только трассеры и дым.
Дальше — сбивчиво. Время перестало быть линейным. Минуты — как часы, секунды — как минуты. Ещё один заход. Ещё одна очередь. Патроны к БС кончились — я понял по звуку, вернее, по его отсутствию. Остались ШКАСы.
А потом — «мессершмитты».
Они пришли сверху. Два. Тонкие, быстрые, с жёлтыми носами. Bf 109. Они не строили, не маневрировали — просто упали вниз, как камни, дали очередь и ушли вверх.
Удар по правому крылу. Звук — как будто кто-то бросил горсть гравия в жестяное ведро. Самолёт дёрнулся. Я посмотрел вправо — пробоины, четыре или пять, перкаль разорвана, видны нервюры. Элерон — работает. Крыло — держит.
Но они вернутся.
МиГ против «мессера» на тысяче метров — плохой расклад. У него — скорость, но развернуться он не успевает. У меня — высоты нет, скорости мало, патроны кончаются.
Семёнов по радио — голос сквозь треск:
— Домой. Боеприпасы на нуле. Домой.
Я развернулся. Широко, со снижением, теряя высоту, которой и так не было. Аэродром — впереди, с дымами, с воронками, но полоса — цела.
Посадка. Длинный нос, слепая зона, колёса коснулись земли — жёстко, с подскоком. Пробежка. Руление. Капонир.
Мотор заглох.
Тишина.
Нет — не тишина. Звон в ушах. Гул далёких разрывов. Чей-то крик. Но после кабины — это тишина.
Карпыч подбежал. Посмотрел на крыло. Потрогал пробоины.
— Залатаю, — сказал он. — Через час будет как новое.
Он врал. Не будет как новое. Но будет летать.
Я вылез из кабины. Ноги не держали. Сел на крыло, прямо на тёплый дюраль. Руки дрожали — мелко, некрасиво.
Солнце уже поднялось. Четыре часа пятьдесят минут. Воскресенье, двадцать второе июня.
Гудков не взлетел. Его самолёт накрыло при первом налёте — бомба легла прямо в капонир. Карпыч сказал мне это, не глядя в глаза.
Вчера вечером Гудков сказал: «Мне МиГ нравится».
Я сидел на крыле и смотрел на дым. Где-то далеко — канонада. Непрерывная, ровная, как пульс больного мира.
Война.
Я сидел за столом.
Лампа горела. Литники лежали на салфетке. Левая половинка фюзеляжа — в правой руке. Правая половинка — на столе.
Мои руки не дрожали.
Но пластик в пальцах был тяжелее, чем десять минут назад.
Я посмотрел на капот — длинный, гладкий, с имитацией выхлопных патрубков. Мелкие выпуклости по бокам. Лючки на капоте. Каждая — маленькая деталь, которую конструктор модели повторил за конструктором самолёта.
А за конструктором самолёта — техник Карпыч, который открывал эти лючки настоящими руками. И лётчик, который видел их только снаружи, при обходе, в вечернем свете.
Я взял клей. Тонкая кисточка, капля на стык. Соединил половинки фюзеляжа. Прижал. Подождал.
МиГ-3 — самолёт, который пришёл не в свою войну. Высотный перехватчик, брошенный в бой на бреющем. Лучший на семи тысячах, беспомощный на семистах. Его сняли с производства в декабре сорок первого. Его заменили другими — более простыми, более злыми, более подходящими для той войны, которая была, а не для той, которую планировали.
Но в июне сорок первого — он был. Он взлетал. Он дрался. Он возвращался.
Иногда.
Я положил склеенный фюзеляж на стол. Длинный, узкий, с тяжёлым носом.
На столе он выглядел как рыба, выброшенная на берег. Не в своей стихии. Не на своей высоте.
Но всё равно — живой.
Я закрыл коробку. На крышке — силуэт МиГ-3. Зелёный, с красными звёздами, на фоне неба.
Небо на картинке было высоким и чистым.
На настоящем небе двадцать второго июня — чистоты не было. Был дым, трассеры, чужие моторы и один длинный, тяжёлый, злой самолёт, который делал то, что мог.
Этого было мало.
Но это было всё, что было.