Вере дали маленький, тесный кабинет на третьем этаже, с вечно гудящим кондиционером и скрипучим стулом. Коллеги встретили её холодно, даже враждебно. Старожилы косились, новенькие избегали. А сплетни ползли по офису быстрее, чем тараканы по заводской столовой.
Вера случайно услышала разговор в женском туалете. Две молодые, красивые сотрудницы из планового отдела стояли у зеркала, подкрашивали губы и не стеснялись в выражениях.
— Ты видела эту новую? Лозовую? — спросила одна, высокая блондинка с длинными, нарощенными ресницами.
— А то! — фыркнула вторая, рыженькая, в облегающем платье. — Та ещё мышь. Одевается как из сельпо. Говорит тихо, боится каждого шороха.
— Я слышала, она — любовница Кристалинского.
— Да ладно!
— Точно. Старик, говорят, совсем плох, а перед смертью решил молодую бабу пристроить. Вот и приткнул сюда, консультантом. Чтобы после смерти кусок пирога отхватить.
— А она что? Ду..а что ли? Согласилась.
— Ду..а не ду..а, а баба хитрая. В тихом омуте, сама знаешь…
— Тсс! — рыженькая вдруг увидела в зеркале Веру, которая выходила из кабинки. — Идёт.
Вера вышла, подошла к умывальнику, медленно, тщательно вымыла руки. Глаза её были сухими, лицо спокойным. Но внутри всё горело. «Любовница старика. Куска пирога отхватить. Хитрая».
А в кабинете, за закрытой дверью, она всё же заплакала. Тихо, в кулачок, чтобы никто не слышал. Плакала от обиды, от одиночества, от несправедливости. «За что они меня так? — думала она. — Я им ничего плохого не сделала. Я просто пришла работать». Но потом вытерла слёзы, надела «маску» — спокойную, уверенную — и снова пошла в бой.
Она снова и снова «бросалась на амбразуру». Задавала вопросы на планерках (наивные, глупые для них — но ей надо было учиться). Предлагала свои идеи (их не слушали). Помогала с документами (ей совали самую скучную, нудную работу). Иногда Сысоев смотрел на неё с иронией, иногда — с лёгким удивлением. Особенно когда Вера, краснея от стыда, но не сдаваясь, доказывала свою точку зрения.
— Вы настойчивая, Вера Алексеевна, — сказал он однажды после планёрки. — Мне это нравится.
— А вы — высокомерный, Анатолий Ильич, — ответила она, не подумав. — Мне это не нравится.
Он рассмеялся и в этот момент стал просто живым, красивым мужчиной.
— Договорились, — сказал он. — Будем работать.
Особенно тяжело Вере было с самим Сысоевым. Он действовал на неё как магнит. Стоило ему войти в кабинет — она чувствовала его запах: дорогой, терпкий одеколон с нотками кожи и табака. Стоило ему посмотреть — она краснела, смущалась, теряла нить разговора. И ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он такой. За его насмешливый взгляд, за лёгкую, небрежную улыбку, за то, как он поправлял галстук — одним, красивым, уверенным движением.
А иногда он смотрел на неё так, что Веру словно парализовало. Он смотрел в упор, не отводя глаз, и в его взгляде читалось что-то мужское, тёплое, опасное. В такие моменты ей казалось, что он раздевает её глазами, и от этого становилось жарко, стыдно и страшно одновременно. Она ненавидела его ещё больше. Но и тянуло к нему неудержимо.
«Это всё из-за Артура, — убеждала она себя. — Я просто разучилась доверять мужчинам. А он — мерзавец, такой же, как мой бывший муж. Я должна найти на него компромат. Должна».
И она искала. Каждый день, каждый час. Листала финансовые отчёты, подшивки документов, проверяла договоры. Залезала в общую базу, куда у неё, как у консультанта, был ограниченный, но доступ. Спрашивала у коллег (осторожно, вроде бы между делом). Но ничего — ничего компрометирующего! Сысоев был безупречен. Работал чётко, честно, на благо компании. Не пил (по крайней мере, на работе). Не врал (по крайней мере, в отчётах). Не имел, кажется, никаких тёмных делишек.
Вера злилась. Ей нужен был враг. А он не становился врагом. Он становился… кем-то другим.
Однажды, в конце второй недели, Вера работала допоздна. Разбирала старые, пыльные папки с финансовой отчётностью за прошлый квартал. И вдруг — остановилась. Пересчитала. Перепроверила. Ошибка. Грубая, жирная, чудовищная ошибка. В одном из расчётов, которые готовил финансовый отдел, неправильно указали коэффициент индексации для крупного, зарубежного контракта. Ошибка была в одном миллионе — долларов.
У Веры похолодело внутри. Она пересчитала ещё раз, потом ещё. Всё верно. Ошибка. Если сейчас подписать документы — компания потеряет миллионы.
Она вскочила, схватила папку и побежала в кабинет Сысоева. Не постучавшись — ворвалась, запыхавшаяся, взволнованная, с горящими глазами.
— Анатолий Ильич! — выдохнула она. — Ошибка! Огромная ошибка!
Он поднял голову от монитора. В его кабинете было уютно, тепло, пахло кофе и дорогой кожей. Он смотрел на неё спокойно, чуть насмешливо.
— Какая ошибка, Вера Алексеевна? Выпейте воды, успокойтесь.
— Не надо мне воды! — Вера выложила папку на стол, ткнула пальцем в цифры. — Вот! Смотрите! Коэффициент занижен на три процента. Если мы отправим эти документы заказчику — потеряем больше миллиона долларов. Это не просто ошибка — это катастрофа!
Сысоев взял папку, пробежал глазами расчёты. Потом перечитал ещё раз. Потом поднял на Веру глаза.
— Вы правы, — сказал он тихо. — Ошибка. Мы не заметили. Весь отдел не заметил. А вы — заметили.
— Я же экономист, — Вера вдруг смутилась, опустила глаза. — И бухгалтер. Я привыкла всё перепроверять.
— Спасибо, Вера Алексеевна. — Он встал, подошёл к ней. Так близко, что она почувствовала запах его одеколона. — Вы спасли компанию от огромных убытков. Я… я восхищён. Теперь я понимаю, почему Сергей Михайлович вас рекомендовал. У него всегда было чутьё на профессионалов. Но в этот раз он превзошёл самого себя.
Вера подняла голову и впервые за эти дни — искренне, открыто, без страха и злости — улыбнулась.
— Спасибо, Анатолий Ильич, — сказала она.
— Толя, — поправил он. — Можете называть меня Толя. Коллеги так редко называют — всё больше по имени-отчеству, а я не люблю пафос. — И добавил: — После работы выпьем кофе? Нужно обсудить, как подстраховать документы до подписания.
— Хорошо, — согласилась Вера. — Выпьем.
Они пили кофе в маленькой, уютной кофейне напротив офиса. Сысоев заказал эспрессо, Вера — капучино с корицей. Говорили сначала о работе — о документе, об ошибке, о том, как её исправить. А потом разговор перешёл на другое. Оказалось, что Сысоев закончил тот же университет, что и Вера, только на семь лет раньше. Оказалось, что он любит горные лыжи, классическую литературу и терпеть не может сериалы. Оказалось, что он не женат, детей нет.
— А вы? — спросил он, глядя на неё поверх чашки.
— Я… развожусь, — честно ответила Вера. — Муж оказался не тем, за кого себя выдавал.
— Мне жаль, — сказал Сысоев, и в его голосе действительно было сочувствие. — Такое случается. Люди часто надевают маски.
— А вы носите маску? — неожиданно для себя спросила Вера.
Он помолчал, потом усмехнулся:
— Все носят. Вопрос — какая у кого. Моя маска — серьёзный, надёжный, скучный финансист. А вы как думали?
— Я думала… — Вера запнулась. — Я думала, вы — мерзавец.
Сысоев рассмеялся. Громко, заразительно, так, что на них обернулись другие посетители.
— Мерзавец! — повторил он. — Откровенно, Вера Алексеевна. Я ценю честность. Значит, с маской я переборщил. Надо быть проще.
— Будьте, — сказала Вера.
— Попробую, — ответил он.
В субботу, ровно в семь вечера, Сысоев приехал за Верой. Она стояла у подъезда матери — свою квартиру она больше не считала домом — в простых, удобных джинсах, белой футболке и лёгкой куртке. Волосы распущены, никакой косметики — только блеск для губ.
— Вы прекрасно выглядите, — сказал он, открывая дверцу своей спортивной, чёрной машины.
— Я же не на работу, — пожала плечами Вера. — Вы говорили — паб. Можно расслабиться.
Паб оказался небольшим, уютным заведением в центре города. Воняло жареным мясом и хмелем. На огромном, настенном экране показывали футбол — матч чемпионата. «Зенит» играл с каким-то европейским клубом.
— Вы любите футбол? — спросил Сысоев, заметив, как Вера уставилась на экран.
— Обожаю, — призналась она. — С детства с отцом… с отчимом смотрела. А потом с мужем. Артур тоже болельщик.
— Тогда смотрите, — улыбнулся он. — И болейте. Я — за «Зенит».
Они заказали пиво — тёмное, густое, с пенной шапкой. И огромную тарелку раков, картошку фри и острым соусом. Сначала стеснялись, ели молча, смотрели футбол. Но когда «Зенит» забил гол — Вера закричала так, что бармен испуганно обернулся.
— Гол! Гол! — она подпрыгнула на стуле, хлопая в ладоши. — Вы видели? Видели, какой пас?
— Видел, — Сысоев смотрел на неё, а не на экран. — Вы — страстная болельщица, Вера Алексеевна.
— Вера, — поправила она, допивая второй бокал. — Когда я не на работе — я Вера.
— Тогда я — Толик, — кивнул он. — И давай на «ты».
— Давай, — согласилась Вера.
Второй тайм прошёл ещё веселее. Они спорили о тактике, ругали судью, пили пиво и смеялись. «Зенит» выиграл — два-один. Вера была счастлива. Она забыла про Артура, про свекровь, про интриги, про то, что она — наследница миллиардера. Она была просто Верой, молодой, красивой женщиной, которая сидит в пабе с красивым, мужественным парнем и радуется футболу.
— Ещё по пиву? — спросил Толик, когда матч закончился.
— Давай, — кивнула Вера. — Только светлое. Тёмное слишком горчит.
— Как жизнь, — усмехнулся он.
Она засмеялась. А потом заказала третье пиво. Потом четвёртое. Она не помнила, когда пила столько. Не помнила, как они танцевали под какую-то дурацкую песню из музыкального автомата. Не помнила, как он обнимал её за плечи, когда она споткнулась у выхода.
А потом — темнота.
Утро наступило внезапно. Солнечный, яркий, жестокий свет пробивался сквозь тонкие, бежевые шторы. Вера открыла глаза — и не поняла, где находится. Потолок высокий, белый. Люстра — хрустальная, огромная. Кровать — широкая, мягкая, с простынями, пахнущими лавандой. И запах — тот самый, терпкий, с нотками кожи и табака. Одеколон Сысоева.
Она резко села. Простыня сползла — и Вера увидела, что на ней только мужская, белая рубашка. Расстёгнутая, мятая. На ней самой. А рядом, на подушке, спал Анатолий. Голый по пояс, с растрёпанными, тёмными волосами, с лёгкой щетиной на красивом, волевом лице.
Вера замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она попыталась вспомнить вчерашний вечер. Футбол. Пиво. Смех. Танец. Темнота. И — ничего. Совсем ничего. Тёмная, страшная пустота.
— Что я наделала? — прошептала она, зажимая рот ладонью.
Она — Вера Лозовая, которая только что развелась с мужем, которая считала себя порядочной, правильной женщиной — она проснулась в постели мужчины, которого подозревала во всех смертных грехах. Мужчины, который ей нравился — и которого она ненавидела.
«Что теперь делать?» — паника холодной волной поднялась из живота к горлу. Она заметалась глазами по комнате, ища свою одежду. Джинсы валялись на полу, футболка — на кресле, туфли — у двери.
Тихо, чтобы не разбудить Сысоева, она сползла с кровати, на цыпочках подошла к креслу, схватила футболку, джинсы. Оделась дрожащими руками. Посмотрела на спящего мужчину. Во сне он казался спокойным, беззащитным, почти мальчишкой.
— Прости, — прошептала Вера. — Прости, если что…
Она выскользнула из спальни, нашла прихожую, нащупала замок. Выбежала в подъезд, потом на улицу. Свежий, утренний воздух ударил в лицо. Она стояла на тротуаре, не зная, где находится, не зная, как отсюда уехать, не зная, что делать.
В голове билась одна, страшная мысль: «Теперь всё. Я пропала. Что я скажу матери? Что я скажу дяде? Что я скажу ему, когда увижу в понедельник в офисе?»
*****
понедельник утром Вера шла на работу как на эшафот. Внутри всё переворачивалось при одной только мысли о том, что через несколько минут она войдёт в холл, поднимется на свой этаж и — встретится с Анатолием.
«Если бы я могла, — думала Вера, стоя на ступеньках перед офисом, — я бы никуда не пошла. Я бы улетела на край света. Спряталась бы в норе, как трусливый, испуганный кролик». Но она не могла. Она — Кристалинская. А Кристалинские не сбегают, а смотрят врагам в глаза. Даже если враг — это собственный стыд.
Она глубоко вздохнула, поправила воротничок белой блузки и шагнула внутрь.
В офисе было людно, шумно, как всегда по утрам. Сотрудники спешили к своим рабочим местам, попивая кофе из картонных стаканчиков, переговариваясь, смеясь. Вера опустила голову и быстро, мелкими шагами направилась к лестнице. Она поднималась по широкой, мраморной лестнице, сжимая в потной ладони поручень, и молилась, чтобы никто не остановил, не окликнул.
— А ты что здесь делаешь?
Вера подняла голову и остолбенела. Прямо навстречу ей, сверкая начищенными ботинками, спускался Артур. Её бывший муж. Который, как она совсем забыла, должен был вернуться из отпуска.
— Артур? — выдохнула она. — Ты… ты уже здесь?
— А ты, я смотрю, тоже здесь, — он окинул её насмешливым, грязным взглядом, остановился на ступеньку выше, загораживая дорогу. — Вырядилась как на парад. Консультант, говоришь? Это ты про богатого родственника своего рассказывала? Того самого, который наследство оставил? А сама — вон куда устроилась. В мою компанию!
— Это не твоя компания, — тихо, но твёрдо ответила Вера. — И я имею полное право здесь работать.
— Право! — Артура словно прорвало. Он схватил её за руку — больно, жестко, пальцы впились в нежную, бледную кожу. — Ты специально, да? Специально устроилась в ту же компанию, где работаю я? Чтобы следить за мной, да? Чтобы нервы мне мотать? Родственника богатого придумала, наследство, а сама — вон оно что! Хотела меня позлить, уколоть побольнее? Думала, я поверю?
— Отпусти, Артур, — Вера попыталась вырвать руку, но он держал крепко.
— Не отпущу! — заорал он, так что в холле стало тихо, люди оборачивались, смотрели. — Ты, нищая, приживалка! Дочь алкашки! Ты думаешь, если вырядилась в эту свою дешёвую блузку, то стала кем-то? Ты никто!
Он замахнулся — широко, со всего размаха, как бьют бабы на рынке. Вера инстинктивно сжалась в маленький, испуганный комок, зажмурилась, прикрыла голову руками. «Сейчас ударит, — промелькнуло в голове. — Сейчас он меня ударит. Прямо здесь, при всех».
Но удара не последовало.
— А ну прекрати! — раздался над ухом низкий, грозный голос. — Руки убрал!
Вера открыла глаза. Над ней, перехватив руку Артура на лету, стоял Анатолий. Лицо его было спокойным, но глаза — холодными. Он держал запястье Артура так, что тот скривился от боли.
— Анатолий Ильич… — залепетал Артур, мгновенно сдуваясь, как проколотый воздушный шарик. — Это не то, что вы думаете. Это семейные разборки. Она — моя жена. У нас ссора. Мы сами разберёмся.
— Никакая я тебе не жена, — Вера выпрямилась, отряхнула юбку, подняла голову. Голос её дрожал, но звучал твёрдо. — Я подала на развод. Ты мне больше не муж. И если ты ещё раз ко мне подойдёшь, если ещё раз посмеешь меня тронуть, я напишу заявление в полицию.
— Ты… — Артур попытался что-то сказать, но Анатолий перебил:
— Вера Алексеевна сказала всё, Конякин. А теперь послушайте меня. — Он отпустил руку Артура, сделал шаг назад, скрестил руки на груди. — Вы, Артур Николаевич, и так на заметке у меня. И так на грани увольнения. А вы ещё позволяете себе устраивать разборки прямо в офисе? При посторонних сотрудниках? Вы что, хотите получить трудовую книжку сегодня же?
Артур побледнел. Лицо его вытянулось, сделалось серым, испуганным.
— Я… я не хотел… она спровоцировала…
— Вон с глаз моих, — тихо, но страшно сказал Сысоев. — Идите работать. И помните: один неверный шаг — и вы уволены. Без выходного пособия. Без рекомендаций. С записью в трудовой, от которой ни один приличный работодатель не возьмёт вас даже дворником.
Артур открыл рот, закрыл, поклонился, забормотал что-то невнятное — и быстрым, семенящим шагом умчался вверх по лестнице, не оглядываясь…