Вера стояла, глядя ему вслед. И думала: «Так вот оно что. Артур в этой компании вовсе не ценный, перспективный работник, как он рассказывал матери. Он здесь — на грани увольнения. Он — никто. И никем не станет. А всё, что он говорил о Сысоеве, о дружбе, о том, что его сделают главным менеджером — враньё. Обычное, дешёвое враньё, чтобы мать не расстраивалась и перед женой покрасоваться».
— Спасибо, Анатолий Ильич, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Вы… вы меня выручили.
— Не за что, Вера Алексеевна, — ответил он сухо, официально. — Такие люди, как Конякин, позорят компанию. Я давно хотел его уволить, но Сергей Михайлович просил не спешить, дать человеку шанс.
Вера кивнула. Она чувствовала, что он смотрит на неё — пристально, тяжело, вопросительно. Но поднять глаза боялась. Боялась увидеть в его взгляде то, что видела тогда, в пабе, в субботу. Тёплую, мужскую нежность. Или, наоборот, холодное равнодушие. Или, ещё хуже — насмешку: «Ну что, красавица, нагулялась?»
— Мне пора работать, — сказала она и быстро, почти бегом, поднялась по лестнице, скрылась за поворотом.
В своём маленьком, тесном кабинете она села за стол, закрыла лицо руками и замерла. В голове шумели обрывки мыслей, слов, лиц. Артур — лжец. Артур — ничтожество. Артур — на грани увольнения. Анатолий — не мерзавец. Во всяком случае, не такой мерзавец, каким она его себе нарисовала. Вспомнила, как дядя удивился, когда она сказала, что Сысоев — подлец. «Почему ты так думаешь?» — спросил тогда Сергей Михайлович. А Вера ответить не смогла. Потому что её «доказательства» были только из слов Артура. Из слов человека, который врал на каждом шагу, который хотел развестись с ней, который называл её нахлебницей и дурой.
«Зачем я ему поверила? — думала Вера. — Почему я сделала выводы, только услышав слова лжеца? Я же знаю Артура. Я знаю, что он — врун, пустышка, позёр.
Она отняла руки от лица, посмотрела в маленькое, мутное окно. «Но, — твёрдо сказала она себе, — после вчерашнего… после того, как я проснулась в постели Сысоева… я должна его избегать. Мы чужие люди. Он — начальник, я — подчинённая. Ничего личного. Только работа. И точка».
Через час в дверь постучали. Коротко, уверенно, два раза.
— Войдите, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Дверь открылась, и на пороге появился Анатолий. В руках он держал два бумажных стаканчика с кофе — для себя и для неё. Он улыбнулся, подошёл к её столу, поставил кофе, наклонился, чтобы поцеловать в щеку.
— Доброе утро, Вер, — сказал он тихо. — Ты как? Не сильно напугал тебя этот коз..л?
Вера отстранилась. Резко, почти грубо. Отодвинулась на стуле, поджала губы.
— Не надо, Анатолий Ильич, — сказала она, глядя в стол. — Не надо ко мне прикасаться. И не надо кофе. И… давайте лучше забудем всё, что было. Суббота — это была ошибка. Я… я не готова к таким отношениям. И вообще, я прошу вас больше не приходить ко мне. Не приглашать никуда.
— Вот как? — сказал он тихо. — Ошибка, значит? Глупая, пьяная ошибка?
— Да, — Вера не поднимала глаз. — Ошибка. Мне стыдно. Пожалуйста, давайте останемся просто коллегами.
— Хорошо, — сказал он ледяным голосом. — Как скажете, Вера Алексеевна. Забудем.
И вышел. Не оглянулся. Дверь за ним закрылась с тихим, обидным щелчком.
Вера сидела, не двигаясь. Она хотела его остановить, хотела крикнуть: «Подожди! Я не то имела в виду! Я боюсь! Я запуталась!» — но не смогла. Только сжала зубы, зажмурилась и прошептала:
— Правильно. Так правильно. Я должна его забыть. Мы должны забыть друг друга.
Но забыть не получалось. Дни тянулись серые, пустые, бесконечные. Анатолий держал слово: он больше не заходил к ней, не приглашал никуда, даже не смотрел в её сторону. По работе обращался только по имени-отчеству — официально, холодно, как с любой другой сотрудницей.
Вера страдала. Ночами не спала, ворочаясь на узком, продавленном диване у матери. Днём ходила по офису как тень, делала свою работу, улыбалась коллегам, пила кофе в одиночестве. И никому не говорила, как у неё болит сердце. Как она скучает по его голосу, по его глазам, по его мягкой, тёплой улыбке.
Хорошо, что хоть с разводом обошлось без проблем. Когда Вера сказала Артуру, что не претендует на квартиру — ту злополучную трёшку, в которую она вложила несколько лет зарплаты, выплачивая остаток по ипотеке, — он подписал бумаги мгновенно, не глядя. Даже обрадовался.
— Только дура от своей доли отказывается, — усмехнулся он, ставя подпись в заявлении. — Ну и дура же ты, Вера. Совсем дура.
— Может быть, — ответила она спокойно. — Зато свободная.
А через три дня получила на руки свидетельство о расторжении брака. Но новая жизнь не радовала. Потому что в этой новой жизни не было Анатолия. А потом позвонил Сурков. Голос у адвоката был тревожный, напряжённый.
— Вера Алексеевна, — сказал он. — У меня плохие новости. Сергею Михайловичу стало хуже. Операция не помогла. Врачи говорят, что он угасает. Я вылетаю в Израиль сегодня вечером. Держитесь.
Вера положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Дядя, который откупился от неё когда-то, а потом раскаялся, — умирает. Человек, который вернул ей её настоящую фамилию, её наследство. Человек, который поверил в неё. Она вдруг ясно поняла: если Сергей Михайлович умрёт, она останется совсем одна. Мать — приёмная, любимая, но со своей тяжёлой, горькой правдой. А Анатолий… Анатолий с ней даже не здоровается.
Она посмотрела на часы. Вечер, половина девятого. Офис почти пуст. Анатолий, наверное, ещё на месте — он всегда задерживался допоздна. Вера набрала его номер. Долгие гудки.
— Слушаю, — холодный, официальный голос.
— Анатолий Ильич, — сказала Вера, сжимая телефон дрожащими пальцами. — Это Вера. Я… я хочу с вами поговорить. Лично. Сейчас.
— Говорите по телефону, — отрезал он. — Рабочий день закончен.
— Не по телефону. — Она набрала в грудь побольше воздуха. — Я приеду к вам домой. Если вы, конечно, не против.
Молчание. Долгое, тяжёлое, как свинцовая плита. Потом — короткое:
— Приезжайте. Я жду.
****
Дверь открыл Анатолий. Хмурый, уставший, в простых, домашних джинсах и мягкой, серой футболке. Он смотрел на неё исподлобья, не улыбаясь.
— Заходи, — сказал он сухо, посторонился. — Я слушаю тебя, Вера Алексеевна.
— Не надо так, — прошептала она, входя в квартиру и чувствуя, как слёзы подкатывают к глазам. — Не надо по отчеству. Пожалуйста.
— А как? — он скрестил руки на груди, прислонился к стене. — Ты сама попросила забыть всё, что было. Я забыл.
— Я не могу так, — Вера шагнула к нему, сама не зная, что делает. — Я пыталась. Две недели пыталась. Но у меня не получается. Я встаю каждое утро и думаю о тебе. Я засыпаю и вижу твои глаза. Я не могу есть, не могу работать, не могу разговаривать с людьми, потому что в голове — только ты.
— Вера… — Он не шелохнулся, но глаза его потеплели.
— Я люблю тебя, — выдохнула она, и слёзы наконец хлынули из глаз. — Я поняла это в тот день, когда убежала от тебя. Я дура. Я испугалась. Я надумала себе бог знает что, поверила лжецу, решила, что ты мерзавец. А ты — не мерзавец. Ты — самый лучший. Самый добрый. Прости меня за ту субботу, за понедельник, за всё.
Анатолий смотрел на неё долго, пристально. Потом шагнул вперёд, обнял — крепко, надёжно, прижал к груди так, что она услышала стук его сердца.
— Глупая, — прошептал он ей в макушку. — Какая же ты глупышка, Вера. Я тоже тебя люблю. С первой минуты, как увидел. В той конференц-зале, когда ты вошла и покраснела. Сразу понял — моя женщина.
— И промолчал? — всхлипнула она.
— А что я мог? — он отстранился, взял её лицо в ладони. — Ты сказала — забудь. Я старался. Пытался ненавидеть. Не получилось.
— И у тебя? — удивилась Вера.
— И у меня, — кивнул он. — Каждую ночь снилась. Каждое утро просыпался и думал: вот бы она рядом. А потом звонишь ты и говоришь: «Я приеду». Я чуть не закричал от счастья.
Он поцеловал её — мягко, нежно, как целуют единственную, долгожданную. И Вера поняла: всё. Теперь всё будет хорошо.
На следующее утро Вера и Анатолий вошли в офис вместе. Они не держались за руки, не целовались при посторонних, но всё равно — всё было ясно. Сотрудники перешёптывались, переглядывались, усмехались.
— Ты видела? — шептала одна молодая, любопытная секретарша другой. — Лозовая и Сысоев вместе пришли.
— Да у них роман, — фыркнула та. — Давно пора. Я ещё две недели назад заметила, как он на неё смотрит.
Вера слышала эти шёпоты, но не обращала внимания. Ей было всё равно. Она шла по коридору, чувствуя на себе взгляды, и улыбалась. Потому что знала: она любима. Она нужна.
Они уже заходили в кабинет Сысоева — обсудить планы на день, когда из приёмной выбежала испуганная, бледная секретарша.
— Анатолий Ильич! — закричала она, размахивая телефоном. — Звонили из Израиля. Сергей Михайлович… он… его больше нет.
Через час весь коллектив собрали в конференц-зале. Люди сидели тихие, растерянные, испуганные. Кто-то всхлипывал, кто-то смотрел в одну точку. Анатолий стоял у окна, сжав челюсти. Вера сидела на стуле у стены, бледная, но спокойная. Внутри неё словно что-то оборвалось, замерло.
В зал вошёл адвокат Сурков, срочно вернувшийся из Израиля, чтобы заняться делами компании. Лицо его было серьёзным, скорбным.
— Коллеги, — начал он, обводя всех тяжёлым взглядом. — У меня печальная новость. Сергей Михайлович Кристалинский скончался сегодня ночью, в больнице города Тель-Авива. Операция не дала результатов, болезнь оказалась сильнее.
В зале повисла тишина.
— Что же теперь будет с компанией? — раздался чей-то испуганный, молодой голос.
Сурков поднял руку, призывая к тишине.
— Компания продолжает работать. Все остаются на своих местах. Никаких увольнений, никаких сокращений. Но, как только родная племянница Сергея Михайловича вступит в права наследства, у компании появится новый хозяин… точнее, новая хозяйка.
— Какая ещё племянница? — зашумели в зале. — У него же никого не было!
— Была, — спокойно сказал Сурков. — Есть. И сидит сейчас среди вас.
Все головы повернулись в сторону адвоката. Он выдержал паузу, оглядел зал и произнёс:
— Вера Алексеевна, наш консультант, — дочь покойного брата Сергея Михайловича, Алексея Кристалинского. Её родство подтверждено генетической экспертизой. Вера Алексеевна — единственная законная наследница всего состояния, включая компанию «АлюминийЮгПром». Прошу любить и жаловать.
В зале стало тихо. Очень тихо. Слышно было, как муха пролетит. Потом разом заговорили все — шёпотом, взволнованно, испуганно:
— Наш новый консультант?
— Да быть не может!
— А она что, всё это время знала?
— А чего ж молчала?
Вера поднялась со стула. Медленно, спокойно, с высоко поднятой головой. Она вышла на середину зала, встала рядом с Сурковым. Лицо её было бледным, но глаза — сухими, твёрдыми.
— Здравствуйте, — сказала она негромко, но все услышали. — Меня зовут Вера Алексеевна Кристалинская. Я — племянница Сергея Михайловича. Я не хотела скрывать правду, но мне нужно было присмотреться к коллективу, к тому, как работает компания. Прошу меня простить за эту маленькую хитрость. Обещаю, что оправдаю доверие дяди. Мы будем работать вместе. И сделаем нашу компанию ещё лучше, чем она была.
Она села. В зале молчали. Потом кто-то захлопал — один, второй, третий. Робко, неуверенно. А потом зааплодировали все. Даже те, кто ещё вчера называл её «болонкой» и «любовницей старика».
А в дальнем углу, вжавшись в кресло, сидел Артур. Белый, как полотно, с открытым ртом и бегающими, испуганными глазами. Он смотрел на Веру — красивую, спокойную, уверенную — и не верил своим глазам. Это она? Та самая тихая, забитая Верка, которую он называл ду..ой и нахлебницей? Теперь — хозяйка компании? Его начальница?
— Не может быть, — прошептал он. — Это бред. Какой-то бред.
Но это был не бред. На следующий же день Артур Николаевич Конякин написал заявление об увольнении по собственному желанию. Не дожидаясь, пока его попросят. Собрал свои вещи, сдал пропуск и ушёл, даже не попрощавшись. Вера узнала об этом от секретарши и только усмехнулась:
— Ну и скатертью дорога.
А Вера и Анатолий сыграли свадьбу через месяц. Лидия Ивановна плакала от счастья, пила шампанское и клялась, что больше ни-ни, ни капли. Сурков был свидетелем со стороны жениха. Мать Анатолия приехала на поезде из другого города, обняла Веру и сказала:
— Спасибо тебе, дочка. Мой Толик с тобой ожил. Ты ему солнышко в окошко.
Дом Сергея Михайловича, где Вера впервые услышала правду о своём отце, — они продали. Слишком много тяжёлых, горьких воспоминаний навевали эти стены.
— Купим новый, — сказал Анатолий, обнимая жену.
И купили. Небольшой, уютный, двухэтажный дом в тихом, зелёном пригороде. С садом, с верандой, с камином в гостиной. Там было тепло, светло, уютно. Всё было новое, чистое, настоящее.
А через полгода Вера поняла, что беременна. Узнала утром, когда тест показал две яркие, розовые полоски. Закричала так, что Анатолий примчался из душа в одном полотенце, перепуганный.
— Что? Что случилось?
— Мы… у нас… — Вера ткнула пальцем в тест и разрыдалась. — Толик!
Роды прошли легко, без осложнений. Вера родила двух здоровых, крепких мальчиков. Старшего назвали Петром, а младшего — Павликом.
Лидия Ивановна переехала в новый дом дочери и зятя сразу после выписки из роддома. Сказала, что не представляет своей жизни без внуков. Продала свой бутик на рынке — хлопотно стало, да и некогда. Теперь она целыми днями возилась с Петей и Павликом, кормила их с ложечки, гуляла с колясками в саду, читала на ночь сказки. И — ни капли. Ни разу за всё это время.
— Мам, ты молодец, — сказала ей однажды Вера, глядя, как мать укачивает на руках раскрасневшегося, капризного малыша.
— А куда деваться? — усмехнулась Лидия Ивановна. — Внуки — это такая ответственность. Не до гулянок, я ведь бабка теперь!
А по вечерам, когда мальчики засыпали, Вера и Анатолий сидели на веранде, пили чай с малиновым вареньем и смотрели на звёзды. Она прижималась к его плечу, он обнимал её за талию, и было так хорошо, так спокойно, так правильно, что слова были не нужны.
— Спасибо, — прошептала однажды Вера. — За всё спасибо.
— За что? — удивился он.
— За то, что ты есть. За то, что поверил мне. За то, что не бросил, когда я была дурой. За то, что мы вместе.
— Вместе, — повторил он, целуя её в висок. — Навсегда.
За окнами шумел старый, добрый сад. Где-то вдалеке лаяла собака. В комнате тихо посапывали во сне маленькие, красивые мальчики — их будущее, их надежда, их счастье.