Она закинула сумку на плечо — тяжёлую, набитую вещами — и направилась к выходу.
— Вера! — крикнула Дина Витальевна, но голос её сел. — Вера, ты не имеешь права! Это наша квартира! Мы вместе должны выплатить остаток по ипотеке!
— Нет уж! Забирайте свою халупу! Квартира ваша, — бросила Вера уже из прихожей. — И живите в ней. Вам вдвоём самое оно.
— Ну, и ладно! Я найду себе другую жену! Красивее, моложе, умнее! А ты вали к своей мамаше. Надоела!
Вера на секунду замерла, затем нажала на дверную ручку, вышла на лестничную площадку и с силой хлопнула дверью. В ушах звенело, сердце колотилось, сумка тянула плечо. Вера спустилась на первый этаж, вышла на улицу и вдохнула холодный ночной воздух.
Небо было чёрное, без единой звезды. Где-то лаяла собака. Бабульки на лавочке уже разошлись. Тихо. Пусто.
Она сделала несколько шагов в сторону остановки и вдруг поняла, что идти ей некуда. К матери? К Лидии Ивановне, которая сейчас пьяна и не в себе, которая оказалась совсем не родной матерью, а приёмной? Нет. Не сейчас. К подругам? У неё не было настоящих подруг. Только девочки с работы, но вваливаться к ним ночью с сумкой — неудобно.
Она остановилась посреди тротуара, прижимая к груди свою потёртую спортивную сумку, и заплакала. В первый раз за этот день. Навзрыд, как в детстве. А в голове крутилось одно: она осталась одна. Совсем одна. Но зато — миллионерша. Или нет? Или это всё сон?
Всхлипывая, она достала телефон и набрала номер такси. Ехать, действительно было некуда, только к матери. Всю дорогу до материнского дома Вера сидела молча. Водитель вопросов не задавал. Только спросил адрес, кивнул и включил поворотник.
За окном проплывали ночные улицы родного города. Пустые, освещенные редкими фонарями, с мокрым асфальтом после недавнего дождя. Вера смотрела на знакомые с детства дома и не узнавала их. Или это она сама стала другой? За один только сегодняшний день — с утра и до вечера — её жизнь перевернулась с ног на голову. Миллиардер-дядя. Предательство мужа. Злая, хитрая свекровь, которая только и ждала, когда можно будет вышвырнуть невестку на улицу. И главное — мать. Лидия Ивановна, которая оказалась не матерью вовсе. Приемная. Чужая. Взяла ребёнка за деньги.
От этой мысли Вере становилось тошно. Она сжимала зубы, чтобы не разреветься снова.
— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у пятиэтажки, где прошло детство Веры.
Вера вылезла из машины, поблагодарила кивком и направилась к подъезду. Здесь она выросла. Здесь мать — приёмная мать, чтоб её — кормила её кашей из маленькой синей кастрюльки, водила в садик, потом в школу. Здесь они вместе смотрели старые советские фильмы по телевизору, когда Лидия Ивановна была трезвая и добрая. Здесь же Вера впервые услышала, как мать ругается матом с соседями, и испугалась до колик в животе.
Сейчас в квартире горел свет. Вера поднялась на третий этаж, постояла у двери, прислушиваясь. Тишина.
Вера достала ключи, которые носила на одном кольце с ключами от той квартиры, где остались Артур и Дина Витальевна. От мысли об этом кольнуло в груди, но Вера заставила себя не думать. Потом. Всё потом.
Она открыла дверь и вошла.
В прихожей пахло приторными духами матери, которые Веру всегда раздражали. У стены валялась табуретка. На полу — разбросаны туфли. Вера прошла на кухню. Лидия Ивановна сидела за столом, положив голову на сложенные руки. Около неё стояла бутылка коньяка, наполовину пустая.
— Мама, — тихо позвала Вера.
Лидия Ивановна не отозвалась. Дышала тяжело, с присвистом.
— Мама! — Вера тронула её за плечо.
Женщина вздрогнула, подняла лицо. Глаза мутные, невидящие. На щеке размазана помада.
— Верка? Ты? А я… я тут это… отдыхаю.
— Ты пьяна, мама, — без упрёка, просто констатируя факт, сказала Вера. — Пойдём, я уложу тебя спать.
— Не хочу я спать! — вдруг закричала Лидия Ивановна, попыталась встать, но ноги не слушались, и она снова плюхнулась на табурет. — Уйди! Не трогай меня! Я сама! Я сильная! Я… я…
Она всхлипнула и заплакала. Пьяными, жалкими, бессильными слезами.
Вера вздохнула. Спорить и ругаться не было ни сил, ни желания. Она взяла мать под руку, помогла подняться, подхватила под локоть и повела в комнату. Лидия Ивановна шла, шатаясь, цепляясь за стены, но не сопротивлялась. Вера уложила её на диван, накрыла пледом.
— Спи, мама. Завтра поговорим.
— Завтра? — мать закрыла глаза. — А чего завтра? Всё уже… всё плохо, Верка. Всё. Я тебя… я тебя люблю, ты знаешь? Люблю. Хоть и не…
Она не договорила, провалилась в тяжелый, пьяный сон.
Вера посидела рядом, глядя на её лицо — усталое, изрезанное морщинами, которые сделала не столько жизнь, сколько бутылка. И подумала: «Несмотря ни на что, она вырастила меня. Защищала. Любила. По-своему, но любила. И, может быть, это важнее?»
Она выключила свет, вышла в кухню, убрала со стола грязную посуду, вымыла пол, выкинула бутылку. Потом легла на маленький раскладной диванчик, который помнила с детства, и долго не могла уснуть. В голове крутились обрывки фраз, лица, слова. Артур. Свекровь. Адвокат Сурков. И главное — тот страшный, умирающий человек в кресле с трубками в носу, который называл её «девочка» и плакал.
«Он мой дядя, — думала Вера. — Родной. А мама — приёмная. И что мне теперь с этим делать?»
Утром она проснулась от грохота на кухне. Вскочила, накинула халат и пошла на шум.
Лидия Ивановна стояла у плиты, жарила яичницу с помидорами и вареной колбасой. Вид у неё был помятый, но трезвый. Глаза красные, руки слегка трясутся — обычное похмелье. Но она молчала, сосредоточенно ворочая лопаткой сковороду.
— Доброе утро, — сказала Вера, садясь за стол.
— Доброе, — буркнула Лидия Ивановна, не оборачиваясь. — Будешь?
— Буду.
Они позавтракали молча. Вера ела яичницу с хлебом, запивала сладким чаем. Мать сидела напротив, ковыряла вилкой в тарелке, но не ела. Когда тарелки опустели, Вера отодвинула посуду, сложила руки на столе и посмотрела на мать в упор.
— Мама, нам надо поговорить.
— О чём? — Лидия Ивановна отвела взгляд.
— О Кристалинском. О том, кто мой отец. О том, почему ты двадцать пять лет молчала. — Голос Веры звучал твёрдо, даже строго. Так она никогда не разговаривала с матерью. — Вчера я была у него и он всё рассказал. Ты — моя приёмная мать. Он отдал тебе меня, когда я была маленькая. За деньги. За квартиру, машину, бутик.
Лидия Ивановна побелела.
— Он сказал? — прошептала она.
— Он сказал. А теперь скажи ты. Я хочу слышать правду от тебя.
На секунду Вере показалось, что мать сейчас вскочит, начнёт кричать, ругаться, швырять посуду. Лидия Ивановна была мастерица на скандалы. Но нет. Она сидела, смотрела в стол и молчала. Потом плечи её затряслись, и она заплакала.
— Правда, — выдохнула она. — Всё правда, Верочка. Каждое слово. Я тебе не родная мать. Я тебя… я тебя взяла за деньги.
— За какие деньги? — спросила Вера, хотя уже знала ответ.
— За такие, — мать развела руками. — За эту квартиру. За бутик на рынке. За машину, которую потом разбил один козёл в пьяном виде. За ту жизнь, которая у меня была. Я тогда молодая была, глупая, пустая. Сергей пришёл, сказал: «Лидка, есть дело. Ребёнка удочеришь, получишь всё». Я подумала: «А чего? Ребёнок — не собака, прокормить можно». Думала, возьму, пусть растет, зато я в шоколаде буду. Надоела нищета, Вер, понимаешь? А потом… потом посмотрела на тебя. Маленькая такая, кулачки сжимаешь, губами чмокаешь. И сердце у меня ёкнуло. В первый раз в жизни ёкнуло.
Вера молчала, боясь пошевелиться.
— Я к тебе привыкла, — продолжала Лидия Ивановна, вытирая слёзы грязным рукавом. — Сначала как к кукле. Потом как к дочке. Я тебя, Верка, никому в обиду не давала. Помнишь, в третьем классе мальчишка тебя из рогатки стрельнул? Я к его матери пришла, такую сцену устроила — они потом полгода кланялись. А в старших классах, когда тебя девки начали травить — я в школу явилась, учительнице при всех: «Вы, говорю, за языком следите, а то я вас быстро из этой школы попру». И попёрла бы, Верка. Я бы любого порвала за тебя. А когда на тебя собака напала, помнишь? А я ее за хвост, а она меня – за ногу. Грызет, а я кричу: «Вера, беги!». А ты вместо того, чтобы убежать, снова собаку за хвост, — Лидия тихо засмеялась и снова заплакала.
Вера знала. Знала, что Лидия Ивановна — мать-защитница. Знала, что в школе никто не смел пальцем на неё показать, потому что боялись эту громкую, скандальную бабу с рынка. Знала, что мать готова была за Веру в огонь и воду.
— А пила почему? — спросила Вера, хотя ответ уже догадывалась.
— А потому что тяжело, — выдохнула Лидия Ивановна. — Потому что двадцать пять лет я жила с этим камнем. Ты меня мамой звала, я тебя дочкой, а сама знала — обманываю. Ты – не Верка Лозовая, дочь базарной бабы. Ты – Вера Алексеевна Кристалинская, принцесса, наследница миллионов. И как это носить в себе? Не пью — молчу, пью — молчу, а внутри всё кипит. Вот и срывалась. А потом стыдно, плачу, прощения прошу. И снова за работу.
— Ты могла мне сказать, — тихо сказала Вера.
— А Сергей? — мать вскинула голову, и в глазах её блеснул прежний огонь. — Я ему расписку дала в обмен на деньги, Верка. Понимаешь? Расписку, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не скажу тебе правду. А если скажу — он мне пообещал…
— Что обещал?
— Ноги оторвёт. — Лидия Ивановна усмехнулась криво, жестко. — Слово в слово. «Ноги оторву, Лидка. И не важно, где ты будешь. Найду и оторву. Из-под земли достану». Я его знаю. Он человек жёсткий и властный. Что сказал — сделает. А потом я начала бояться, что вдруг он опомнится и заберет тебя у меня. Заберет принцессу, а меня выкинет, как грязь придорожную. А как же я без тебя, доченька моя?
Вера помолчала, переваривая услышанное.
— А сейчас? — спросила она. — Сейчас он уже не скрывает. Сам всё рассказал. Сам меня нашёл. Что изменилось?
— А то, что умирает он, — вздохнула Лидия Ивановна. — Вот наследника и захотел. Такие люди, Верка, они до последнего за своё держатся. А тут — смерть на носу. Вот и решил очиститься. Еще, поди, и с тебя расписку возьмет, что ты его заводы, газеты, пароходы оберегать как цербер будешь и развивать. Жизнь на эти железяки положишь, как он. Ни семьи ведь, ни детей. На деньгах своих всю жизнь женат. А оно тебе надо, доча?
Вера встала, обошла стол, присела рядом с матерью на корточки. Взяла её руки в свои, сжала слегка.
— Мама, — сказала она. — Посмотри на меня.
Лидия Ивановна подняла заплаканные глаза.
— Ты моя мама. Единственная. Кого я знаю, кого я помню, кто меня в школу провожал, кто на ночь сказки читал, кто от хулиганов защищал. Я все помню, мама! И про собаку, и как ты меня с дерева снимала, когда я за котенком полезла. А сережки на мне чьи? Ну-ка, мама, чьи? Это серьги твоей бабушки, ваша семейная реликвия, а ты мне отдала! Это многое значит. Это значит… все! Ты меня вырастила, ты меня любила. И я тебя люблю. Поняла?
Лидия Ивановна разрыдалась. Теперь по-настоящему, навзрыд, как баба на похоронах. Вера обняла её, прижала к себе, гладила по спине, по вздрагивающим плечам.
— Прости, доченька, — всхлипывала Лидия Ивановна. — Прости мать д-у-р-у-у. Если можно было бы всё вернуть… если бы я не пила… чтобы все по-другому.
— Тихо, — шептала Вера. — Всё хорошо. Всё позади.
Они сидели так долго. Мать плакала, Вера молчала и гладила её по голове. И впервые за долгое время Вере не было стыдно за эту женщину. Не было той глухой, тягучей обиды на её запои, на её скандалы, на её мимолетных мужчин, которых она приводила в дом, чтобы создать семью, а они все… неизменно ее бросали. Вера вдруг поняла: если ты носишь в себе такую тайну — страшную, тяжёлую, опасную — можно и спиться. Можно и сорваться. Не каждый выдержит.
Когда Лидия Ивановна успокоилась, Вера помогла ей умыться, заварила свежий чай. Они сели на кухне — уже спокойно, без слёз. Мать отхлебывала из кружки маленькими глотками, Вера глядела в окно на серое, утреннее небо.
— Мам, — спросила она наконец. — Почему ты за двадцать пять лет ни разу не рассказала, что ты моя приемная мама? Не деньги даже — а хотя бы просто правду?
Лидия Ивановна поставила кружку, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— А зачем тебе это, Верка? — сказала она устало. — Ты жила, училась, замуж вышла. Какая тебе разница, кто там у тебя по крови? Сергей этот, он тогда, двадцать пять лет назад, ясно дал понять: ты для него не существуешь. Он тебя продал. Можно сказать, в рабство меня нанял. И что бы я тебе сделала, если б рассказала? Ты бы начала искать родных, не дай бог, нашла бы, а он бы тебя пинком вышиб. Да и расписка эта… я боялась, Верка. Он сказал «ноги оторву» — значит, оторвал бы. И не поморщился.
Вера кивнула. Всё сходилось. Тот человек, которого она увидела вчера — больной, умирающий, плачущий — он, наверное, был другим раньше. Жёстким, жестоким, деловым. Который не задумываясь откупился от родной племянницы, лишь бы та не мешала ему владеть бизнесом.
— А сейчас он меня позвал, — сказала Вера. — Сказал, что оставит наследство. Всё, что нажил. Дом, деньги, компанию. Всё мне.
Лидия Ивановна вытаращилась на неё.
— Всё? — переспросила она. — Серьёзно?
— Серьёзно. Экспертизу генетическую предложил сделать. Чтобы я не сомневалась.
Мать помолчала. Потом усмехнулась — своей привычной, колючей усмешкой, от которой соседи на рынке шарахались.
— Значит, всё же совесть заела, — сказала она. — Или страх. Думает, перед смертью надо грехи замаливать, а вдруг там, действительно, кто-то есть? — Лидия Ивановна показала пальцем куда-то в потолок. Только что толку?
— А ты как думаешь? — спросила Вера. — Мне брать?
— А ты ду..а совсем, Вер? — Лидия Ивановна даже привстала. — Конечно, брать! Это ж твоё, Верка. По праву. Ты Кристалинская! Единственная внучка основателя компании! Дед, будь он жив, тебе бы все и оставил. А Сергей… Михайлович, будь он неладен, пока ты маленькая была, тебя за деньги сплавил. Так что не совесть его мучает — страх. Но тебе какая разница? Возьми всё, что даёт. И живи спокойно. Не для себя — для детей будущих. Чтоб тебе никогда, как я, не мыкаться.
Вера хотела ответить, но в это время за окном раздался шум. Гул мощного мотора, потом скрип тормозов. Она выглянула — и увидела огромный, белый внедорожник. Такой огромный, что перегородил полдвора. Джип с тонированными стёклами, матовой, с коваными дисками — злой, дорогой, страшный.
Из машины вышел водитель в строгом чёрном костюме, открыл заднюю дверь. Оттуда вылез… Игорь Борисович Сурков,адвокат, который был вчера у Кристалинского. Он поднял голову, посмотрел прямо на окно, где стояла Вера, и кивнул.
— Господи, — выдохнула Лидия Ивановна, подходя следом. — Это что за бандиты такие?
— Адвокат дяди, — сказала Вера. — Как он узнал, что я здесь? Я ему вчера ничего не говорила.
— Так они, поди, и следят за тобой, — хмуро ответила мать. — Такие люди, Верка, они всё про всех знают. Им палец в рот не клади.
Через минуту в дверь позвонили.
— Я открою, — сказала Вера и пошла в прихожую.
На пороге стоял Сурков. Всё такой же — с иголочки одетый, гладко причёсанный, с ледяными глазами…