Глава 1
В марте девяносто второго года в квартире Нины Васильевны Рощиной собрались пять человек. Сели на кухне, потому что в комнате не было стульев. Точнее, стулья были, но три из четырёх Нина отнесла соседке в счёт долга за сахар.
На столе стоял чайник с отбитым носиком, банка малинового варенья и тетрадка в клетку. Тетрадка была главной. В ней Нина, бывший экономист завода «Прогресс», который уже полгода не платил зарплату, написала бизнес-план. Слово «бизнес-план» она выучила из газеты «Коммерсантъ», которую ей привёз из Москвы племянник.
– Значит, так, – Нина постучала карандашом по тетрадке. – Я всё посчитала. Если скинемся по двести тысяч, хватит на аренду подвала и первую партию ткани.
Двести тысяч. Для города Калинова, что в трёхстах километрах от Москвы, это были деньги. Не огромные, но ощутимые. Месячная зарплата инженера, если бы её платили. А её не платили.
Рядом с Ниной сидел Борис Аркадьевич Шустов, пятидесятивосьмилетний мужчина с седыми усами и привычкой крутить в пальцах спичечный коробок. Борис отработал на «Прогрессе» тридцать один год. Токарь шестого разряда. Руки у него были такие, что он мог на ощупь определить толщину металлической пластины с точностью до десятой доли миллиметра. Но станки стояли, и руки эти теперь чинили соседям краны за банку тушёнки.
Третьей была Галина, тридцати девяти лет, преподавательница музыки в школе, где детей становилось всё меньше. Четвёртым пришёл Тимур, молодой парень двадцати четырёх лет, недавно вернувшийся из армии. Пятой, к удивлению всех, заявилась Раиса Павловна Жукова, семидесятилетняя пенсионерка, бывший завуч. Её все в городе звали Жучиха, но в глаза, конечно, никто так не обращался.
– А мне-то зачем? – спросил Борис, когда Нина закончила объяснять.
– Потому что ты умеешь работать руками, – ответила Нина. – А я умею считать. Галка умеет шить. Тимур молодой и сильный. А Раиса Павловна...
Все посмотрели на Жучиху. Та невозмутимо намазала варенье на кусок чёрного хлеба.
– А Раиса Павловна знает весь город, – закончила Нина. – Каждого. По имени-отчеству. Это называется клиентская база.
Жучиха хмыкнула и откусила хлеб.
Подвал на улице Ленина
Подвал они нашли через две недели. На улице Ленина, дом четырнадцать, между продуктовым магазином «Берёзка» и заколоченной парикмахерской. Когда-то здесь хранили овощи для столовой, потом помещение стояло пустым. Пахло в нём так, как пахнет в старых погребах: сыростью, землёй и чем-то кисловатым, будто забытая капуста превратилась в воздух.
Тимур первый спустился по ступенькам и тут же выругался. Потолок был низкий, на два пальца выше его макушки, а Тимур был парень рослый, метр восемьдесят пять.
– Нагибаться будешь, – сказала Нина спокойно. – Зато аренда сорок тысяч в месяц.
Сорок тысяч в месяц за подвал без отопления, с одной лампочкой и ржавым краном, который источал рыжую воду. Звучит как грабёж. Но в девяносто втором это считалось удачей, потому что помещений свободных не было вовсе. Всё расхватали бывшие комсомольцы и новые предприниматели, которых в Калинове называли одним словом: «кооператоры». Слово это произносили по-разному. Кто-то с завистью, кто-то с презрением, кто-то с надеждой.
Борис притащил из дома инструменты. За три дня починил кран, вставил вторую лампочку, сколотил два стола из досок, которые Тимур привёз откуда-то на чужой тележке. Галина принесла из школы старую швейную машинку «Подольск», которую списали ещё при Горбачёве. Машинка была тяжёлая, как чугунная сковородка, и гудела, как трансформатор, но шила.
Кооператив назвали «Заря». Раиса Павловна настояла.
– Красиво и понятно, – сказала она, поджав губы. – «Заря» означает начало. А нам сейчас только начинать.
Нина хотела назвать «Прогресс-2», в честь завода, но промолчала. Спорить с Жучихой было бесполезно. Это знал весь Калинов.
Первая продукция
Шить решили постельное бельё. Нина объяснила почему: ткань дешёвая, бязь можно достать через знакомого на текстильной фабрике в Иваново, а бельё нужно всем. Всегда. В любые времена люди спят. И им нужны простыни.
Логика была железная. Проблема была в другом.
– Нина, – Галина подняла голову от машинки после первого дня работы. – Я музыкант. Я шить не умею. Ты же знаешь.
– Научишься.
– У меня строчка кривая.
– Выпрямится.
Галина посмотрела на свою «продукцию». Наволочка напоминала не прямоугольник, а трапецию. Шов шёл волной, как будто Галина шила во время землетрясения.
Борис подошёл, повертел наволочку в руках. Хмыкнул.
– Знаешь, Галка, на заводе у нас был такой принцип: первые десять деталей, в мусор. Одиннадцатая, уже ничего. Двадцатая, хорошая. Сотая, идеальная.
Галина промолчала. Но села за машинку снова.
Через неделю строчка выпрямилась. Через две, наволочки стали похожи на наволочки. Через месяц Галина шила комплект постельного белья за четыре часа, и шов у неё был ровный, как рельс.
А вот с тканью вышла история.
Знакомый на ивановской фабрике обещал бязь по оптовой цене. Нина отправила Тимура с деньгами. Наличными, в спортивной сумке, потому что другого способа не было. Банковских карт в Калинове не существовало. Переводы через Сбербанк шли по две недели.
Тимур уехал утром на электричке. Вернулся вечером. Без денег. Без ткани. С синяком под правым глазом и порванной курткой.
– Что случилось? – Нина побелела.
– На вокзале в Иваново. Трое. Подошли, сказали, что тут их территория. Я не отдавал. Ну, они...
Он замолчал. Потрогал скулу и поморщился.
– Всё забрали?
– Всё.
Тишина в подвале стала такой густой, что было слышно, как за стеной, в магазине «Берёзка», скрипит дверь.
Сто тысяч рублей. Половина стартового капитала. Нина села на табуретку и долго смотрела в стену. Борис молча крутил спичечный коробок. Галина прижала ладони к лицу.
Только Раиса Павловна не изменилась. Она достала из сумки платок, аккуратно развернула его и положила на стол пачку денег.
– Вот. Сто двадцать тысяч. Пенсия за четыре месяца. Откладывала на похороны.
Все уставились на неё.
– Раиса Павловна...
– Молчи, Нина. Помру, вы меня и так похороните. А сейчас дело делать надо. Только в этот раз, – она посмотрела на Тимура, – поеду я сама.
Жучиха в Иваново
Раиса Павловна поехала в Иваново в среду, на утренней электричке. В сером пальто с каракулевым воротником, в калошах поверх ботинок и с авоськой, в которой лежал термос с чаем и два бутерброда с плавленым сыром.
Вернулась в четверг. С тканью.
Как, никто толком не понял. Тимур пытался расспрашивать. Борис тоже. Нина смотрела на четыре рулона бязи, розовой в мелкий цветочек, и не верила своим глазам.
– Раиса Павловна, как вы...
– Людей знать надо, – отрезала Жучиха. – У директора фабрики мать в Калинове живёт. Бывшая моя ученица. Тамара Сергеевна Колесникова, выпуск пятьдесят восьмого года. Двоечница была, между прочим. Но женщина хорошая.
Она помолчала и добавила:
– И бандитов этих ваших вокзальных я видела. Стоят, курят. Мальчишки. Ко мне не подошли. Кому нужна старуха с авоськой?
Вот так клиентская база Раисы Павловны сработала в первый раз. Не в последний.
Торговля
Первую партию постельного белья, двадцать комплектов, сшили за две с половиной недели. Розовая бязь в мелкий цветочек. Упаковали в целлофановые пакеты, которые Нина купила на рынке.
Вопрос был: где продавать?
Магазины брать товар от неизвестного кооператива не хотели. У них были свои поставщики. Точнее, были когда-то. Сейчас полки стояли полупустые, но директора магазинов по привычке задирали нос.
– На рынок, – решила Нина.
Рынок в Калинове располагался на центральной площади, у памятника Ленину. По субботам и воскресеньям здесь собирались все: и продавцы, и покупатели, и зеваки, и карманники. Торговали чем попало. Китайские куртки из баулов, варёные джинсы, жвачка «Турбо», польская косметика, самогон в пластиковых бутылках из-под лимонада.
Нина встала за прилавок сама. Рядом положила Галинины комплекты и написала на картонке: «Постельное бельё. Бязь. Кооп. Заря. 15 000 руб.»
Первые два часа к ней не подходил никто. Люди проходили мимо, косились на розовую бязь и шли дальше, к китайским курткам.
К обеду Нина продала один комплект. Женщина лет шестидесяти, в вязаном берете, долго щупала ткань, проверяла швы, нюхала зачем-то.
– Почём?
– Пятнадцать.
– Двенадцать.
– Четырнадцать.
– Тринадцать. И всё.
Нина согласилась. Тринадцать тысяч рублей. Первая выручка кооператива «Заря». Нина спрятала деньги в карман и почувствовала, как что-то тёплое поднимается от живота к горлу. Не радость. Что-то другое. Ощущение, что колесо наконец-то сдвинулось с мёртвой точки и медленно, со скрипом, покатилось вперёд.
К концу дня продала четыре комплекта. Выручка, пятьдесят шесть тысяч. Минус стоимость ткани, минус аренда, минус целлофановые пакеты. Прибыль: около двадцати тысяч рублей.
Двадцать тысяч на пятерых. Четыре тысячи на человека.
Борис, когда узнал цифру, долго молчал.
– Четыре тысячи, – повторил он. – За две с половиной недели работы.
– Это начало, – сказала Нина.
– Это ничего, – сказал Борис.
Но на следующую субботу он пришёл в подвал и снова встал к верстаку.
Ночная смена
К лету дело пошло. Не быстро, не громко, но пошло.
Нина разобралась в ценообразовании. Оказалось, что розовая бязь в цветочек продаётся плохо. Люди хотели белое, однотонное. Нина нашла другого поставщика, уже не через Жучиху, а через объявление в газете «Из рук в руки». Ткань была дешевле, но качество хуже. Галина ругалась: нитки рвались, машинка застревала.
Но шили. По вечерам после основной работы, которая у всех, кроме Бориса и Тимура, формально ещё была. Галина прибегала после уроков, садилась за «Подольск» и строчила до десяти вечера. Нина приходила после шести, разбирала бумаги, считала, звонила по телефону-автомату поставщикам. Борис мастерил деревянные рамки для подушек, а потом начал делать табуретки, потому что на табуретки был спрос.
Тимур взял на себя доставку. Бегал по городу с огромной клетчатой сумкой, относил заказы тем, кто не хотел ехать на рынок. Заказы появились благодаря Раисе Павловне. Она обходила знакомых, как почтальон, и между делом сообщала:
– Люся, а у нас в «Заре» постельное бельё новое поступило. Белое, чистый хлопок. Не то что эта китайская синтетика с рынка. Возьмёшь? Тимурчик принесёт прямо домой.
Люся брала. И Зоя Ивановна брала. И Клавдия Петровна из второго подъезда. И её сноха.
К августу кооператив «Заря» выходил на двести тысяч рублей выручки в месяц. Прибыль, тысяч шестьдесят-семьдесят. Уже не четыре тысячи на человека, а по двенадцать-четырнадцать.
– Живём, – сказал Борис, и впервые за полгода улыбнулся.
Но в августе девяносто второго деньги начали обесцениваться быстрее, чем они успевали их зарабатывать. То, что стоило пятнадцать тысяч в мае, в сентябре стоило уже двадцать пять. Ткань дорожала. Аренда дорожала. Электричество дорожало. А покупатели беднели.
Нина не спала ночами. Сидела на кухне, при свете настольной лампы, и пересчитывала цифры в тетрадке. Цифры не сходились. Каждый месяц они бежали быстрее, словно кто-то подкручивал счётчик.
Визит
В сентябре в подвал пришли двое.
Нина была одна. Галина задерживалась в школе, Борис ушёл за гвоздями, Тимур развозил заказы.
Двое мужчин, оба в кожаных куртках. Одному было лет тридцать, худой, с длинным лицом и золотой цепочкой на шее. Второй, постарше, коренастый, с короткой стрижкой и маленькими глазами, которые всё время двигались, осматривая помещение.
– Хозяйка? – спросил худой.
– Я.
– Красиво тут у вас, – он обвёл взглядом подвал. Лампочки, верстак, швейные машинки, стопки белья. – Кооператив, значит?
– «Заря», – сказала Нина. Голос у неё был ровный. Она уже поняла, кто они.
В девяносто втором к каждому кооперативу, каждому ларьку, каждой палатке рано или поздно приходили такие. Их называли по-разному. Бандиты. Рэкетиры. «Крыша». Братва. В газетах писали «организованная преступность». На деле это были парни из соседних дворов, которые вместо работы выбрали другой путь.
– Мы от Стручка, – сказал худой. И замолчал, ожидая реакции.
Нина не знала никакого Стручка. И не хотела знать.
– Что вам нужно?
– Ну, как что, – худой сел на табуретку, которую Борис сколотил своими руками. – Работаете, зарабатываете. Нам тоже кушать надо. Процент.
– Какой процент?
Коренастый назвал цифру. Тридцать процентов от выручки. Ежемесячно.
Нина почувствовала, как пол под ногами стал мягким, ненадёжным. Тридцать процентов. Это было больше, чем их прибыль. Это означало, что они будут работать бесплатно. Нет, хуже. В минус.
– Мы столько не зарабатываем, – сказала она.
– Разберётесь, – худой встал. – Через неделю придём. С первым взносом.
Они ушли. Нина долго стояла посреди подвала, слушая, как гудит лампочка и капает кран, который Борис починил, но не до конца.
Совет
Вечером собрались все. Нина рассказала.
Тимур вскочил первый.
– Я их найду. Я...
– Сядь, – оборвала Нина. – Тебя уже один раз нашли. В Иваново. Помнишь?
Тимур сел. Потёр скулу, где синяк давно прошёл, но память осталась.
– В милицию надо, – сказала Галина тихо.
Все посмотрели на неё. Никто не засмеялся. Но и никто не поддержал. В девяносто втором милиция в Калинове состояла из двенадцати человек на весь город. Начальник, капитан Дроздов, ездил на «уазике» без лобового стекла. Участковый, Лёша Комаров, жил на соседней улице и по вечерам подрабатывал сторожем на складе.
– Милиция ничего не сделает, – сказал Борис. – И ты это знаешь, Галка.
Молчание.
Раиса Павловна сидела в углу и чистила яблоко маленьким перочинным ножиком. Чистила медленно, аккуратно, длинной непрерывной спиралью. Кожура свисала с ножа, как ёлочная гирлянда.
– Стручок, – произнесла она, не поднимая глаз. – Это Колька Стручков. Внук Серафимы Ивановны из дома на Советской. Серафима у меня учительствовала, пока ноги держали. Колька в школе был двоечник, из восьмого класса ушёл. Потом армия, потом тюрьма. Мелочь. Квартирные кражи.
– И что нам это даёт? – спросила Нина.
– Даёт то, – Раиса Павловна срезала последний кусок кожуры и посмотрела на Нину поверх очков, – что я с Серафимой знакома сорок два года. И Серафима Колькину «деятельность» не одобряет. Мягко говоря.
На следующий день Раиса Павловна надела своё серое пальто с каракулевым воротником и пошла к Серафиме Ивановне.
Что именно они обсуждали за чаем, никто из членов кооператива так и не узнал. Жучиха не рассказывала. Но через три дня худой пришёл один, без коренастого, сунулся в подвал и буркнул:
– Ладно. Пятнадцать процентов. И чтоб без фокусов.
Это всё равно было много. Но это была не смерть.
Нина согласилась.
Потом, через месяц, процент снизился до десяти. Ещё через два, до семи. Нина не знала, как Жучиха это делала. Может, давила через бабушку. Может, нашла других людей. Может, Стручок просто понял, что с подвала, где шьют постельное бельё, много не возьмёшь.
К зиме рэкетиры перестали приходить. То ли нашли добычу покрупнее, то ли их самих кто-то нашёл. В те годы такое случалось быстро.
Далее глава 2: