Речь была написана заранее. Торжественная, пафосная — с упоминанием «великолепной российской столицы» и злом, которое она якобы несла финскому народу. Президент Финляндии Ристо Рюти планировал произнести её на развалинах Ленинграда.
Речь так и осталась в ящике стола.
И вот уже десятилетия история об этом молчит. Зато охотно рассказывает другую версию: благородный маршал Маннергейм, бывший офицер русской армии, из уважения к прошлому остановил финские войска. Не позволил им войти в город. Проявил гуманность.
Назовём вещи своими именами: это красивая легенда. Не более.
В июне 1941 года Финляндия провела мобилизацию — 17 числа, за восемь дней до того, как СССР нанёс авиаудары по финским городам 25 июня. Потом финская сторона объявила войну Советскому Союзу 26 июня. Не наоборот. Мобилизацию объявляют для наступления, а не для обороны страны, которую ещё никто не атаковал.
Финляндия вступала в войну с конкретными целями. Не просто вернуть территории, потерянные в Зимней войне 1939–1940 годов, — этого финским политикам казалось мало.
Депутат финского парламента Салмиала выступил 25 июня 1941 года, ещё до официального объявления войны: «Нам необходимо объединить все финские племена, осуществить идею создания Великой Финляндии и передвинуть границы туда, где проходит самая прямая линия от Белого моря до Ладожского озера».
Президент Рюти был ещё откровеннее. В телеграмме германскому посланнику он написал, что Нева была бы лучшей границей на Карельском перешейке. И добавил: Ленинград надо ликвидировать как крупный город.
Это — не слова союзника. Это — программа захвата.
Председатель Внешнеполитической комиссии финского парламента Войонмаа и вовсе признал без обиняков: «Это происходит под вывеской оборонительной войны, но теперь уже ясно — это агрессивная война. Речь идёт о полном участии в крестовом походе Германии».
Своими словами признали. Своими же руками написали.
Финские войска заняли позиции севернее Ленинграда, на Карельском перешейке. Они действительно могли ударить по городу с севера — в координации с группой армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба, наступавшей с юга и запада. Ленинград оказался бы в полном кольце.
И тут в легенде о благородном маршале появляется трещина.
Маннергейм действительно оставил в мемуарах фразу о том, что принял командование с условием не наступать на Ленинград. Звучит красиво. Но если посмотреть на хронологию — финские войска наступали активно всё лето и осень 1941 года. Они вышли к старой советско-финской границе, в ряде мест перешли её. Наступление прекратилось не по воле Маннергейма.
Его остановили.
Ещё в 1928 году СССР начал строить на Карельском перешейке оборонительные укрепления. К 1941 году там располагался Карельский укрепрайон — около двухсот объектов: пулемётные и артиллерийские доты, протянувшиеся от Сестрорецка до берега Ладожского озера. Бетон, сталь, перекрёстный огонь.
Финские солдаты шли на эти укрепления и не проходили.
Маннергейм убедился быстро: штурм советских позиций превращается в мясорубку без результата. В конце 1941 года он издал приказ прекратить попытки прорыва. Не потому что пожалел Ленинград. Потому что взять его не получалось.
Это не гуманность. Это трезвый военный расчёт.
Показательна одна история из октября 1941 года. Финская армия осаждала советскую военно-морскую базу на полуострове Ханко. Маннергейм обратился к защитникам с предложением капитулировать на почётных условиях.
Ответ вернулся незамедлительно — в виде листовки. Она начиналась обращением к «прихвостню хвоста её светлости кобылы императора Николая» и «сиятельному палачу финского народа». Продолжение было выдержано в тех же тонах, только крепче. Листовку напечатала «Комсомольская правда» — а в те времена ни строчки там не выходило без одобрения сверху. Сталин лично рекомендовал ЦК одобрить текст.
Никакого «глубокого уважения» к финскому маршалу у него не было.
Маннергейм был реальным противником. Шведский барон по происхождению, он действительно прослужил много лет в русской императорской армии и дослужился до генерала. Но после революции 1917 года возглавил белогвардейские силы в Финляндии и жестоко подавил красных финнов в гражданской войне. Потом — Зимняя война. Потом — 1941 год.
Для советского руководства он был заклятым врагом. Не противником с другой стороны баррикад, которому можно отдать должное. Именно врагом.
Ленинград выстоял в блокаде 872 дня — с сентября 1941 по январь 1944 года. По разным оценкам, от голода, холода и обстрелов погибло от 800 тысяч до более чем миллиона мирных жителей. Финские войска держали северный участок кольца всё это время.
Участие Финляндии в блокаде — не спорный исторический вопрос. Это задокументированный факт.
Легенда о благородстве Маннергейма появилась позже. Она удобна: она превращает союзника нацистской Германии в почти нейтральную фигуру, которая сделала доброе дело. Она хорошо ложится в определённую политическую картину.
Но история неудобна тем, что оставляет документы.
Остаётся запротоколированная речь Рюти. Телеграмма про Неву как «лучшую границу». Признание Войонмаа о крестовом походе. Приказы о мобилизации от 17 июня. Доты на Карельском перешейке, которые не смогла взять финская армия.
И та листовка с Ханко — грубая, злая, живая. Наверное, точнее любого официального документа передающая, что именно думали защитники Ленинграда о маршале с противоположной стороны.
Речь Рюти так и не была произнесена на развалинах города. Город не стал развалинами.
Это не случайность. Это закономерность.