Колесико каталки скрипнуло по кафелю. Один раз. Тонко. Как будто у меня в голове что-то сорвалось с резьбы. Санитар катил ее из операционной к лифту. Под простыней горбик по росту моей дочери. Двадцать лет. Сто шестьдесят два сантиметра.
Из-под края — тонкое запястье, и на нем еще теплая бирка с номером. Шнурок от крестика, который она отдала мне на час, остался у меня в ладони. Я стоял в коридоре, в руках — выписка. Одно слово казенным шрифтом. Осложнение.
За углом у раковины заведующий хирургией мыл руки. Долго мыл. Потом вышел во двор и закурил. Пальцы у него прыгали так, что спичка три раза ломалась. Внутри у меня было ровно. Ровно как в камере перед шмоном, когда уже не страшно, а только считаешь шаги по коридору.
Я отсидел долгий срок за разбой. Вернулся, обещал себе одно: никто у меня больше никого не отнимет. Отняли. И не в подворотне. В белом коридоре. При халатах. При бумажке с печатью.
Комиссия соберется через неделю и напишет, что никто не виноват. Главврач пообедает со следователем, а пьяный, который резал, будет дальше ходить по этим коридорам и пахнуть одеколоном поверх другого запаха. Три ночи потом я сам себе не отвечал на один вопрос.
Как я стоял в том коридоре и не пошел к нему сразу, со своей заточкой в ватнике? Почему дождался? На третью ночь я понял: заточкой — это подворотня. А мне нужен был приговор. С бумагой, с голосом, с именами. Такой, чтобы подписали сами.
Если дослушаете до конца, узнаете, чем это закончилось для каждого из тех, кто подписал ту бумажку. И почему я в итоге выбрал не заточку. Подпишитесь на канал, поставьте лайк. Тихо, по-человечески. А теперь с самого начала.
В старушке у меня всегда горела одна лампа. Над столом, желтая, в проволочной сетке. Печка, чайник с отбитым носом, табурет, топчан у стены. Я заступал в ночь, снимал куртку, вешал ватник на гвоздь у двери и дальше уже не трогал его до утра. Ватник висел тяжело, с правого кармана оттягивало. Там лежала моя заточка.
Напильник перекаленный, рукоять из бересты под пальцы. Я вышел с ней из зоны, довез до дома, и она легла в карман ватника, как будто родилась там. За долгий срок на строгом я научился простой вещи: если человек не носит при себе чего-то острого, он про себя забывает. А мне забывать было нельзя. Автобаза «Транссервис» стояла на окраине.
За забором фуры, ремонтный бокс, бочки, ямы с маслом. Моя работа была обойти, послушать, записать в тетрадку, кто заехал, кто выехал. За смену я выпивал чайников пять. Чая у меня всегда было два сорта. Один для себя, погорше, второй для дочери, послабее, с мятой. Мята стояла в банке под столом. Я ее знал по запаху, не глядя.
Алина прилетала ко мне на автобазу раза два в неделю. Учеба у нее была в медколледже через дорогу от рынка. Автобус как раз мимо моей проходной. Забегала вечером с сумкой на плече, с термосом в руке. Термос у нее был старый, материнский, с облупленной эмалью.
Она у ворот сторожа, деда Савельича, здоровалась первой. Потом стучала в дверь моей сторожки костяшкой. Три раза, коротко, чтобы я знал, что это она, и не потянулся к ватнику.
— Папа, чай кончился? — спрашивала с порога вместо «здравствуй».
— У меня чай не кончается, — говорю я. — У меня заварка стоит, как часовой.
Она смеялась, ставила термос на стол.
Доставала два бутерброда в фольге, садилась на мой табурет, я стоял. Мне всегда казалось, что если я сяду, она встанет и уйдет, а уходить ей я не хотел. Пусть сидит, пусть рассказывает. У нее глаза были материнские. Жена моя умерла давно, когда Алине было девять, и с тех пор я жил с этими глазами напротив каждый день.
— В колледже сегодня был хирург из областной, — сказала она однажды. — Читал про острый живот. Я думаю, я пойду в хирургию.
— В хирургию? — повторил я.
— Там руки нужны, голова и руки.
— У меня и голова, и руки, — сказала она и показала мне ладонь, как будто на ладони это видно. Ладонь у нее была узкая, длинные пальцы.
Не мои. Мои, как булыжники. Я смотрел на ее руку и думал простую вещь: вот эта рука будет резать людей, чтобы они жили. И это правильный порядок вещей. Я за свою жизнь ничего правильного не сделал. А дочь у меня сделает.
Она разлила чай, сказала, что мать ей снилась. Потом заспешила, потому что в общаге ее ждали на подготовку. Я проводил ее до ворот, стоял, пока она не свернула за угол дома напротив. Вернулся в сторожку, сел на табурет, который еще был теплым от нее. Ватник висел у двери. Я на него даже не посмотрел в тот вечер.
Потом буду корить себя за это. Не за то, что не посмотрел, а за то, что подумал: все, отпустило меня прошлое. Живу. Через день у нас было по-простому. Я пришел со смены к утру, она собирала сумку в колледж. У нас двушка от матери на третьем этаже кирпичного дома, кухня узкая, стол у окна, два табурета. Батарея шипит, в прихожей крючок для ватника, зеркало мутное, на нем еще ее школьная наклейка с кошкой. Я поставил чайник.
Она вышла из комнаты, потянулась, сделала шаг к столу и остановилась. Положила ладонь на правый бок, чуть ниже ребер. Лицо у нее на секунду стало чужое. Я это лицо знал. Его делают люди, когда внутри них что-то решает: жить или не жить. Я видел его в камере у соседа за два часа до того, как он умер от прободной язвы.
— Что? — сказал я.
— Кольнуло, — сказала она. — С вечера, кололо, я думала, съела чего.
— Где?
Она показала. Я подошел, положил ладонь рядом с ее ладонью. Горячо. Не просто тепло. Горячо.
— В колледже у вас был хирург? — спросил я.
— Был.
— Он вам что говорил про этот бок?
— Говорил, если кольнет справа и не отпускает, в приемное, не тянуть. Одевайся.
Она попробовала отмахнуться. Она у меня вся в этом была: сначала отмахнуться, а потом уже думать.
— Пап, ну чего ты? У себя же и прооперируюсь, если что, — сказала она.
Я на эту фразу тогда даже улыбнулся. Она это сказала как шутку с придыханием, сквозь боль. У себя же и прооперируюсь. Я потом, много позже, эту фразу буду слышать во сне. И просыпаться с тем же самым холодом, который у меня был тогда не в руках, а где-то под ребрами, с той же стороны, где у нее кольнуло.
— Одевайся, — сказал я еще раз. И добавил: — Термос не бери, там не нужен.
Такси я ловить не стал. Своя Нива стояла во дворе. Старая, с материнских еще времен, у отчима осталась, я ее на ходу держал. Алина села рядом, пристегнулась, зажала бок локтем. Я вел аккуратно, на светофорах не рвал. Внутри было пусто и холодно. Я это состояние в себе знал еще по зоне. В приемном областной сидело человек десять.
Бабка с забинтованной рукой, парень в крови от локтя, мужик в грязной спецовке. Я провел Алину к окошку, сунул в окошко ее полис, сказал: «Правый бок не отпускает, с вечера температура». Девочка в окошке посмотрела на Алину, не на меня. Это было правильно. Через пять минут ее увели на УЗИ, я остался в коридоре. Стены серые, на подоконнике цветок засохший, на двери объявление про сбор подписей за ремонт.
Я сидел, смотрел в одну точку, в этот цветок. Считал его сухие листья, насчитал до семи и сбился. Она вышла с бумажкой.
— Флегмонозный, — сказала. — Сегодня надо оперировать, сейчас.
Я взял у нее бумажку. Почерк врача: крючки не разобрать. Снизу стояла печать отделения и от руки написано: «Заведующий Жильцов Игорь Георгиевич». Жильцов. Фамилию эту я увидел первый раз в жизни и не обратил на нее внимания.
Фамилия как фамилия. У меня на зоне был завхоз по фамилии Жильцов. Дрянной мужичонка. Но в то утро я про того завхоза не вспомнил. Ее оформили быстро. Палату дали на троих у окна. Две соседки. Одна после желчного, одна ждала на завтра с грыжей. Я принес ей казенную ночнушку, халат, тапки.
Она разделась в закутке за шторой, вышла в этом сиротском виде, и мне, взрослому мужику, стало, как будто ее снова в первый класс ведут. Только в первом классе я ее, дурак, не провожал. Сидел. Вечером я просидел у нее до отбоя. Мы почти не разговаривали. Она то задремывала от укола, то просыпалась и брала меня за руку. У меня ладонь ее, как в детстве, помещалась между моим большим и указательным. Перед самым уходом она сказала:
— Пап, сними с меня, — она показала на шею.
Там, под воротником ночнушки, лежал ее крестик. Материнский, на тонком черном шнурке. Мать перед смертью сама ей повесила. Тогда Алине было девять, и с тех пор крестик с шеи не снимался. Ни в бассейне, ни на физре. Только сейчас.
— Почему? — спросил я, хотя знал, почему.
— Не положено на операцию, — сказала она. — На час всего. Подержишь?
— Я подержу.
Я наклонился, развязал шнурок на затылке. Пальцы у меня слушались плохо, как чужие. Шнурок соскользнул, крестик лег мне в ладонь. Теплый. Я зажал кулак, положил в нагрудный карман рубашки, застегнул на пуговицу.
— На час, — сказал я. — Утром отдам.
— Утром отдашь, — сказала она и улыбнулась так, как умела только она: не губами, а глазами.
Я вышел в коридор. И тут в меня первый раз ударило не страх, а запах чужой. В коридоре областной пахло, как во всех больницах: хлоркой, старым линолеумом, казенной едой. А поверх этого — мужской одеколон, резкий, дорогой, с ноткой, которую дешевые не делают. А под одеколоном еще что-то. Кислое, тяжелое. Я в зоне нос себе на такие вещи заточил. Одеколоном так густо мажутся, когда хотят что-то перебить.
Из ординаторской в коридор вышел мужчина. Белый халат поверх рубашки, галстук набок, лицо розоватое, глаза блестящие, как у человека, который к вечеру хорошо расслабился. Он прошел мимо меня, не поднимая глаз, пошел к лифту. В спину я прочел на бейдже: Жильцов Игорь Георгиевич, заведующий хирургическим отделением. Я его запомнил. Не по фамилии, по запаху. А одеколон поверх другого. Это у меня потом долго стояло в голове, как зацепка, которую не вытащить.
Я спустился, вышел на крыльцо. В кармане на груди лежал крестик, в ватнике на сгибе руки под рубашкой билось ровно. «На час», — повторил я про себя. Ночь была холодная, осенняя, снег еще не лег, но воздух уже пахнул тем, чем пахнет перед снегом. Я дошел до Нивы, сел, крестик переложил с груди в нагрудный карман ватника, поближе к заточке. Так мне было спокойнее. Как будто я ее, дочь, положил себе за пазуху и везу домой.
До дома я не поехал, поехал обратно. Встал во дворе больницы, под липами, которые уже облысели. Подремал часа два за рулем. В шесть утра вышел, перешел дорогу и сел в сквере напротив главного корпуса. Сквер. Три скамейки, фонтан без воды, памятник земскому врачу с отбитым носом. Операция у Алины значилась на десять. Я сел так, чтобы видеть вход в хирургию и служебную дверь, откуда курить выходят.
Город просыпался медленно. Прошла уборщица с ведрами. Проехала молочная машина. Санитар вынес два черных мешка к площадке с контейнерами, поставил, закурил. Я смотрел на дверь. Внутри было сухо и тихо. Я думал про то, что вечером он вернется ей на шею. Думал. И все. Часы на здании вокзала, который был виден отсюда поверх крыш, били каждые полчаса. Пробило семь. Пробило восемь.
В восемь из служебной двери вышла медсестра с сигаретой, молодая, стриженная коротко, халат поверх блузки, постояла, докурила, ушла. В девять подъехала скорая, выгрузили кого-то на каталке, увезли через приемное. К десяти я перестал замечать отдельные события. Смотрел на дверь, как сторож смотрит в темноту за забором. Пробило одиннадцать. Служебная дверь открылась, и из нее вышел он. Хирургический костюм, поверх белый распахнутый ворот. Тот самый Жильцов.
Я его за эту ночь запомнил так, как запоминают человека, с которым еще предстоит серьезный разговор. Он отошел на три шага от двери, встал у стены, полез в карман, достал пачку. Щелкнул зажигалкой раз, другой. Огонь не брался. Я из сквера видел, как у него дрожит рука. Не как с похмелья дрожит мелко. А крупно, с подбросом, как у человека, у которого только что под пальцами что-то ушло.
Он зажег, наконец. Затянулся глубоко. Выпустил дым в стену. Посмотрел на свои руки. Поднял одну. Вытянул перед собой. Посмотрел, как она держится. Рука не держалась. Он сжал ее в кулак. Опустил. Я встал со скамейки. Ноги у меня встали сами. Голова не участвовала. Я пошел через сквер к переходу.
Посередине перехода меня обогнала женщина в белом халате поверх пальто. Она бежала от автобуса к больнице. И я запомнил ее только по этому бегу. Так бегут, когда не успевают. Я ее потом узнаю в морге. Это будет Ольга. Пока я шел, из той же служебной двери выбежала та, что в восемь курила. Без халата, в одном зеленом костюме, в тапках.
— Реаниматолога! — крикнула она в сторону ворот. — Где реаниматолог?!
Жильцов посмотрел на нее. Бросил сигарету, не потушив, затоптал подошвой. Медсестра добежала до него, схватила его за рукав, что-то сказала в ухо, коротко. Он кивнул. Не пошел. Поплелся за ней. Я видел его затылок в проеме двери. Затылок у него был мокрый. Я перешел дорогу, поднялся по ступеням, через главный вход прошел в вестибюль. Никто меня не остановил.
В областной утром людей много. Отца с выпиской, идущего к хирургии, никто не читает. Я поднялся на третий. В коридоре пахло, как вчера, только без одеколона. Один голый запах, тот, который он одеколоном забивал. У ординаторской дверь была не до конца. Я встал в щель и смотрел, не заходя. В ординаторской у раковины стоял Жильцов. Он мыл руки. Не как люди моют, а до локтя. Как моют, когда готовятся к операции. Хотя операции у него больше не было на сегодня.
Мыл долго. Намыливал, смывал, снова намыливал. Плечи у него ходили ритмично, будто он этим движением от чего-то отгораживается. На стуле у стола лежала его куртка. На столе раскрытая папка, бланки, ручка и поверх всего готовая выписка с печатью. Я толкнул дверь. Он меня увидел в зеркале над раковиной. Глаза его в зеркале остановились, вода продолжала течь. Он не обернулся.
— Вы ко мне? — спросил, глядя в зеркало.
— К вам, по поводу Нечаевой.
Он закрыл кран, вытер руки о салфетку аккуратно между пальцами, повернулся. Лицо у него к этому моменту уже было собранное. За эти несколько секунд у раковины он его собрал.
— Простите, я выйду к вам через минуту. Присядьте в коридоре.
Я не сел. Я стоял в дверях. Он прошел мимо меня так, чтобы не коснуться плечом. Запах одеколона ударил свежий. Видно, освежил только что. Но под одеколоном стояло то же самое, что вчера в коридоре, только гуще. Он не в ординаторской это надевал. Он с этим пришел на работу.
Выписку он мне вынес в коридор. Протянул двумя руками, как награду. Сказал слова, которые я услышал, но ни одного не запомнил отдельно. Они слились в одно: «осложнение, сделали все, что могли, глубоко сожалеем». Печать стояла фиолетовая, подпись его, закорючка с хвостиком. Я взял, сложил пополам, сунул во внутренний карман ватника, туда же, где у меня лежал ее крестик. Он смотрел на меня и ждал, что я что-нибудь скажу. Я ничего не сказал.
У меня в этот момент внутри все еще было то самое ровное. Я просто развернулся и пошел к лестнице. Морг в областной. В подвале. С торца. Туда ведет отдельная дверь со двора, чтобы не через общие коридоры. Я спустился по бетонной лестнице. Пахло сыростью и хлоркой. Под потолком горела одна лампа в железной сетке. Такая же, как у меня в старушке, только белая, не желтая.
Санитар, немолодой, в резиновом фартуке, посмотрел на меня, на выписку в моей руке, кивнул. Спросил только фамилию и имя.
— Нечаева, Алина.
Он пошел вперед, я за ним. В зале было прохладно, как в магазинном холодильнике, и гул от вентиляции стоял ровный, низкий. Каталки у стены. На одной — простыня. Горб под простыней был маленький, по росту моей дочери. Рядом с каталкой на табурете — прозрачный пакет с вещами. Казенная ночнушка, халат, тапки. Ее часики. Санитар поднял край простыни. Я кивнул. Он опустил.
В дверном проеме мелькнула женщина в белом халате, та самая, что утром бежала от автобуса к больнице. Она задержалась на секунду, встретилась со мной глазами через стекло и ушла по коридору. Я запомнил лицо. Он это делал аккуратно, без лишних слов. Видно было, что человек на этой работе не первый год и понимает, что сейчас нельзя даже вздохнуть лишний раз. Я взял пакет. На дне пакета отдельно, в маленьком прозрачном мешочке, шнурок, без крестика. Санитар увидел, что я смотрю в мешочек, сказал негромко:
— Крестик у вас.
У меня... Правильно, тут бы потерялся. Я достал свой из нагрудного кармана ватника. Шнурок у меня в пальцах был теплый. От меня нагрелся за ночь. Я расправил его на ладони. Крестик лежал посередине. Маленький, простой, без камней. Санитар отошел на шаг из уважения. Я постоял, закрыл кулак, положил обратно в карман ватника, застегнул пуговицу. На час, вспомнил я. Час кончился.
Я поднялся обратно по бетонной лестнице, вышел во двор. Воздух был тот же, что и в пять утра. Холодный, перед снегом. Я дошел до Нивы, сел за руль, ключ вставил, но не повернул. Сидел. В кармане у меня теперь лежали две вещи — ее крестик и его выписка. И я тогда еще не знал ни про комиссию, ни про Беляка, ни про тестя, ни про то, что через несколько недель у меня в руках окажется не заточка. Я знал только простую арифметику. Вчера она сняла крестик на час, сегодня этот час стал бесконечным.
А человек, в руках которого этот час кончился, вышел курить в одиннадцать и не держал сигарету. Внутри у меня все еще было ровно. Я эту ровность знал. Она у меня держится долго. Я с ней живу, умею. И я знал еще одну вещь: что она держится ровно до того дня, когда понадобится. А потом падает, как падает ставень, когда обрывается веревка. Я повернул ключ. Нива завелась со второго раза.
Я выехал со двора больницы медленно, через служебные ворота, и санитар с метлой посмотрел мне вслед. И Жильцов в это время где-то наверху, на третьем, наверное, уже пил из стакана воду и говорил себе, что все обошлось. Я ему этого не мешал. Пусть скажет. Пусть пока скажет. Карташов приехал к нам на третий день. Вежливый, в пальто по фигуре, ботинки протер у порога о половик, будто в гости зашел. Сел на кухне, положил папку на угол стола, туда, где у Алины стоял термос.
Я переставил термос на подоконник. Руки не тряслись. Внутри было тихо, как в цеху после смены. Следователь говорил медленно, с паузами: мол, картина понятная, аппендицит запущенный, случай, на столе случается всякое, медицина не рулетка, но и не Господь. Я кивал, смотрел ему в зрачок. У человека, который говорит правду, зрачок не гуляет. У этого гулял.
— Протокол, конечно, мы закроем, — сказал он. — По линии бюро. Без суда. Чисто административно.
— Жильцов оперировал пьяным, — сказал я тихо.
Таких слов Виктор Сергеевич не бросают без бумаги. А с бумагой? С бумагой будет суд, а бумаги не будет. Он встал, застегнул пальто на одну пуговицу. На лестничной клетке закурил еще до двери. Я посмотрел в окно. Через двор его ждала машина, не служебная. За рулем сидел человек в белом халате из-под куртки. Я не сразу понял, кто, а потом понял. Беляк. Главврач. Они поехали вместе. В сторону ресторана на объездной, где в обеденное время стоят такие машины редко, и все знают, по каким делам.
На автобазе я вышел в бокс, сел на пустую бочку и просидел до вечера. Рядом возились мужики, зубоскалили. Я их не слышал. Комиссию они собрали быстро, говорили «внутреннее», с участием облздрава. Мне дали повестку в вестибюле через дежурную, без подписи. Пришел я в пиджаке, в рубашке без галстука. Ватник оставил в сторожке. В кармане лежала заточка. Я ее специально тогда не тронул. Больница не то место, где ее доставать, да и руки у меня пока были свободные.
За длинным столом сидели трое. Беляк в центре, под портретом какого-то академика. Справа Курехин, заместитель по хирургии. Крупный, с шеей борца, на мизинце перстень. Слева Рыбин, анестезиолог, пожилой, глаза в сетке, смотрел в стол, будто там у него что-то лежит. Четвертое место. Секретарь, девочка с блокнотом. Жильцова на комиссии не было. Его не позвали. Его там и не ждали. Он был предмет обсуждения, не участник.
— Виктор Сергеевич, — начал Беляк, — мы понимаем ваше горе, мы соболезнуем. Но давайте, как взрослые люди, по порядку.
Он читал по листу. Флегмонозный аппендицит запущенный, перитонит начинающийся, на столе кровотечение остановить не успели. Время допустимое, действие по протоколу, подпись хирурга, подпись анестезиолога, подпись ответственного дежурного. Все чисто.
— Алкоголь, — сказал я.
Беляк поднял брови так, будто я матерюсь в храме.
— Виктор Сергеевич, у нас коллектив двадцать лет без единого замечания. Если бы наш коллега вышел к столу в состоянии, мы бы его не пустили.
— Кто мы?
— Я, Петр Николаевич, Леонид Аркадьевич.
Курехин кивнул один раз, Рыбин кивнул в стол. Секретарь что-то писала, мелко, как бисер.
— Запах одеколона, — сказал я. — В коридоре, накануне.
— Мы не обсуждаем одеколон, — мягко сказал Беляк. — Мы обсуждаем протокол.
Я смотрел на Рыбина. Анестезиолог — тот, кто ближе всех к голове пациента. Он слышит все. Он видит давление, пульс, цвет губ, каждую каплю. Рыбин не поднял глаз. У него на виске билась синяя жилка, мелко, как будто под кожей сидит кузнечик. Курехин, наоборот, смотрел в упор. Ждал, что я встану. Хотел, чтобы я встал.
— Подпишите ознакомление, — сказал Беляк и толкнул ко мне бумагу.
— Не подпишу.
— Это ваше право. Я еще приду.
— Приходите, только через приемную.
Я вышел. В коридоре стоял запах столовой. Вареная капуста, хлорка, что-то жирное. Мимо меня провезли бабушку на каталке. Колесико скрипело так же, как тогда. Я прислонился плечом к стене и постоял секунд десять. Потом пошел дальше. На следующий день я сам к нему поднялся, в кабинет главврача. Секретарь сказала: «Нет приема». Я сказал: «Я подожду». Она позвонила внутренним, сказала кому-то три слова, посмотрела на меня коротко и кивнула на дверь.
Беляк сидел за столом, большой, красивый, при галстуке, на стене диплом за дипломом, фотография с каким-то губернатором, грамота за грамотой. У окна аквариум с тремя крупными рыбами. Они шли по кругу, как часовые.
— Виктор Сергеевич, присаживайтесь.
Я не сел. Положил на стол выписку, ту самую, с его подписью «Осложнение».
— Вы знаете, что ваш хирург в то утро был нетрезв.
Он вздохнул так, будто я третий такой за день. Сложил пальцы домиком. Рассмотрел меня, как смотрят на анализы.
— Папа, — сказал он мягко, и от этого «папа» у меня внутри что-то дернулось коротко и сухо, как выключатель. — Папа, горе. Большое горе. Но врач не бог. Вы взрослый человек, вы должны понять. Мы ведь тоже люди. Мы ведь тоже ошибаемся?
— Он не ошибся. Он пришел пьяный.
— У нас нет таких бумаг.
— У вас их и не будет. Вы их и не ищете.
Он посмотрел мне в глаза. Долго, внимательно. Как будто сверял со списком. А потом нажал кнопку под столешницей. Я услышал щелчок в коридоре.
— Па-па, — повторил он. — Идите. Идите домой. Выпейте. Поспите. Подумайте. Подайте в суд, если хотите. Мы готовы. У нас все чисто.
Вошли двое, крупные, в серой форме охраны, с кобурами под ремнем. Один у двери, второй чуть сбоку.
— Виктор Сергеевич, проводите гостя, — сказал Беляк, не отрывая взгляда.
Я взял выписку со стола, сложил вдвое, положил во внутренний карман пиджака, где раньше у меня лежал партбилет моего отца. Потом повернулся и пошел. Охрана шла в полушаге сзади, как надзиратели по коридору корпуса. Мне не надо было оборачиваться, чтобы знать, где у них руки. У лифта Беляк крикнул в спину:
— И примите соболезнования еще раз!
Я не ответил. Не обернулся. На лестничной площадке стоял пожилой санитар с мусорным мешком. Он посмотрел на меня, опустил глаза. Многие там смотрели и опускали. Дома я сел на кухне, сидел долго. В квартире было тихо, как в камере после отбоя, когда шмон закончился и все лежат, делая вид, что спят.
На плите стоял чайник, который любила Алина, синий, с отбитой эмалью на носике. Я не стал его включать. Вечером пришла Ольга. Я открыл ей, не спрашивая, кто. Она вошла в прихожую, сняла куртку, долго вытирала ноги о половик. Руки у нее были маленькие, с короткими ногтями. Медицинские руки.
— Виктор Сергеевич, — сказала она, — я скажу один раз. Потом делайте, что хотите.
Я поставил перед ней кружку. Она отодвинула.
— Беляк, зять Самарина, председатель облсуда. Я узнала сегодня на планерке. Наградили Самарина областной медалью. Отдел кадров зачитывал: «Супруга, дочь такого-то, зять, главврач областной больницы». Весь зал слушал. Половина все поняла.
Она сказала это без нажима, как будто зачитывала карту больного. Я смотрел на ее руки. Они лежали на столе спокойно.
— Вы понимаете, что это значит? — добавила она. — Комиссия — это только верх. Если вы пойдете в прокуратуру, бумага вернется сюда же. Если в газету, газета получит звонок. Если к следователю, следователь с Беляком уже обедает. Я знаю. Я все равно подумала, что вам надо сказать.
Она встала у двери.
— Еще одно. Я ходила в операционную в то утро. Там была я. Я видела его руки. Я видела, как он брал зажим. Я запомнила все.
— Зачем вы мне это говорите?
Она посмотрела на меня прямо. Лицо у нее было усталое, но не мятое.
— Так выглядят люди, которые решились. Потому что ваша дочь была моложе моей сестры. И еще. Про Жильцова говорили, у него лет пять назад что-то случилось с сыном. Своя трещина. Не оправдание, но знать надо. А когда решитесь, ключ от черного входа ординаторской я вам оставлю под ведром с тряпками у заднего крыльца. В пятницу после десяти.
Она вышла. Я остался один. Потом встал, подошел к крючку у двери, снял ватник, провел рукой по подкладке. В кармане, зашитом суровой ниткой еще в зоне, лежала заточка. Я ее не доставал, только проверил, что она там.
Ночью я не спал. Сидел на кухне у окна. Во дворе гуляла собака с бабкой из второго подъезда. Потом проехала машина, осветила занавеску, уехала. Я думал не про Жильцова. Про Жильцова было ясно. Я думал про Беляка. Зять. Облсуд. Это другое здание, другой этаж, другой воздух. Туда так просто не зайти, как в ординаторскую к пьянице. Под утро я оделся, спустился во двор и пошел пешком на автобазу. Два квартала. В старушке холодно, печка остыла.
Я растопил, сел к телефону. У нас на базе стоял казенный таксофон от старых времен, когда водители звонили диспетчеру. Железный, с круглым диском, трубка на шнуре в металлической оплетке. Я снял трубку. Номер Седова я знал наизусть. Старый номер, городской, на квартире его бабы. По нему звонили только свои.
— Седой, — сказал я. — Это Долото.
На том конце молчали. Долго. Я слышал, как он дышит.
— Говори.
— Нужно встретиться, не по телефону. Баня. Как раньше. Субботу держи.
— Держу. Долото. Да. Один приезжай. И без железа.
Он положил трубку. Я постоял, держа свою. Потом повесил. В окне старушки начинался серый рассвет. На автобазе включили фонарь над воротами, он щелкнул и загорелся желтым. Я заварил чай, сел, дождался напарника, сдал смену. Ушел домой спать, лег в одежде и спал, как убитый. До субботы было три дня. Я эти дни отработал. Отработал молча, как работают в последние сутки перед этапом. Без лишних движений, без разговоров, только руки делают, что должны.
В пятницу вечером я помылся, побрился, подрезал ногти. Достал из шкафа старую джинсовую рубаху, в которой не стыдно к старому кенту. Ватник все так же висел на крючке. Заточка все так же лежала в кармане. Я ее не доставал. В субботу в обед я завел Ниву и поехал. Дача Седова стояла за городом, километрах в сорока, в садоводстве у реки. Дорогу я знал без карты. Банька у него на участке своя, новая, сложенная лет пять назад мужиками из его же бригады.
Там раньше собирались старые. Сейчас собираются редко. Кто помер, кто уехал, кто свалился. Седой встретил меня у калитки. За шестьдесят, седой давно отсюда и погоняла. Теплая куртка, валенки с галошами. Обнял коротко, без похлопывания. Посмотрел в глаза.
— Давно не виделись, Долото.
— Давно.
— Дочь?
— Дочь.
Он кивнул. Больше ничего не спрашивал. Повел к бане. В предбаннике стоял стол. На нем самовар, сушки, баранки, две стеклянные банки, одна с соленым огурцом, другая с желтым медом. На стене полотенце, под лавкой веник. Никаких бутылок. Седой не пил уже давно.
Мы разделись, сели на лавку, завернулись в простыни. В парную сходили по разу так, для виду, чтобы разговор пошел правильно. Потом вышли, сели за стол. Он налил чаю себе и мне.
— Рассказывай.
Я рассказал коротко, без эмоций, как в кабинете у опера. Что было в тот день, что было в комиссии, что сказал Беляк, что сказала медсестра. Имя Ольги не назвал. Седой не спрашивал. Он слушал, не перебивая. Двумя пальцами катал хлебный мякиш по столу. Когда я закончил, он долго молчал, потом поднял глаза.
— Жильцов — это раз. Жильцов твой. Закроем вопрос, как скажешь.
— Знаю.
— А вот Беляк — это два. Зять Самарина — это три. Самарин — это четыре. Это не наша высота, Долото. Это крыша судейская. У них там своя братва. В погонах и в мантиях. Пойдешь напрямую — один выстрел, и закопают. Даже не тебя, а фамилию твою закопают. И Алинину. Лежать будет девка в земле, а в городе про нее скажут: «наркоманка, передоз». Подумай.
Я думал.
— Плохо думал. Ты думал про хирурга, а у него за спиной вся областная медицина, вся прокуратура, весь суд. Ты зайдешь в ординаторскую, из ординаторской не выйдешь. Или выйдешь, чтобы сесть на пожизненное, и мы с тобой больше не увидимся. Что ты предлагаешь?
Он отпил чаю, посмотрел в окно. За стеклом падал легкий снежок, первый, не ложился.
— Партию меняй, — сказал он. — Партию, не фигуру. У них крыша бумажная. Судья любит чистый пиджак. Любит, чтобы на планерке о нем говорили красиво. Найди бумагу, которая порвет ему пиджак. Тогда крыша уедет сама. А без крыши хирург, мужик в халате. Мужика в халате ты один раз уже видел в своей жизни.
— Бумага есть? — он поднял бровь.
— Запись, — сказал я. — Комиссию кто-то писал на диктофон. Я пока не знаю, дадут ли мне ее, но она есть.
Седой помолчал, катал мякиш.
— Если дадут, давай сюда. Я знаю, кому ее положить на стол. И в какой конверт. И в какой час. Самарин — мужик гордый. Публично отречется от зятя, лишь бы самому усидеть. Я таких видал. Они зятя продадут быстрее, чем жена успеет заплакать. А хирург...
— А хирурга ты возьмешь сам, но только после. Сначала снимаем крышу, потом берешь хирурга. Не наоборот. Если наоборот, тебя возьмут в ту же ночь.
— Понял.
Он посмотрел на меня внимательно. Долго. Я выдержал.
— Долото, еще одно. Железо свое домашнее оставь дома. Ту заточку, что ты в ватнике носишь десять лет, она не для этого. Там у тебя своя память в ней. Возьмешь на него его же. Чем он режет людей, тем и получит. По понятиям так. И следак потом не свяжет с тобой. Железо из медтехники, оно везде одинаковое.
— Понял.
Мы еще посидели. Он рассказал про своих. Племянник в Москве. Жена болеет. Кум помер в прошлом году от сердца. Я слушал, кивал. В какой-то момент он сказал:
— Ну, ладно. Езжай.
Я встал. У двери он обнял меня снова, так же коротко.
— Долото.
— Да.
— Если в ту ночь поймешь, что не выйдет, не бей. Слышишь? Разворачивайся и уходи. Сюда приезжай. У меня в чулане место есть. Неделю полежишь — подумаем.
— Услышал.
Я сел в Ниву. Печка работала плохо, пока прогреется минут пять. Я сидел, смотрел на его забор. Первый снежок так и не лег. Растаял, как не было. Домой вернулся затемно. У подъезда во дворе стояла Ольга. В куртке, в шапке, руки в карманах.
— Я к вам. Поднимайтесь.
Она поднялась на три этажа вперед меня, как у себя. На кухне сняла варежки, положила на стол маленький прямоугольник, черный пластмассовый, с кнопками. Цифровой диктофон. На задней крышке приклеена полоска пластыря. На пластыре шариковой ручкой написано «Ю». Я не стал спрашивать, что это.
— Я писала за шторой, — сказала она, — в комнате рядом с кабинетом Беляка. Мы так делаем иногда, когда юрист отделения просит. Я думала, мне пригодится для себя. Оказалось, для вас.
— Сколько там?
— Полчаса. Все, что надо, в середине. Там слышно голос Беляка, и Курехина, и Рыбина. Имена узнаете сами.
— Ольга.
Она подняла глаза.
— Если спросят, откуда у меня?
— Никто не спросит. А спросят, я сама скажу. Я устала молчать. Я вас не прошу.
— А я не за вами иду.
Она встала, ушла. В прихожей надела куртку, шапку, не обернулась. Я закрыл дверь и долго стоял, прислонившись лбом к глазку. Потом вернулся на кухню. Диктофон был простой, старой модели, какие покупает секретарша у себя в отделах. Я нашел у Алины в столе наушники, воткнул, нажал воспроизведение. Сначала шел шум. Шелест бумаги. Кто-то кашлянул. Потом голос Беляка. Мягкий, деловой. Такой же, как в кабинете.
— Коллеги, давайте по протоколу. Пишем осложнение. Семь минут кровотечения — не повод ломать человеку карьеру. Пьяного не трогаем. У нас коллектив.
Курехин:
— А если отец пойдет в СК?
Беляк:
— Отец посидит и успокоится. У отца биография. Вытащим биографию. Отец сам замолчит.
Рыбин тихо:
— Я не уверен, что...
Беляк:
— Леонид Аркадьевич. Вы подпишите. Иначе в этом году на разряд не рассчитывайте. И на внука в ординатуру тоже.
Тишина. Потом тихий голос Рыбина:
— Хорошо.
Я выключил. Вынул наушники. Посидел. В темноте за окном горела лампа над чужим балконом. Я сидел и слышал не запись, я ее уже слышал. Я слышал собственное дыхание. Оно было спокойное. Спокойнее, чем должно быть. «Пьяного не трогаем». Вот оно. Они сами сказали. Они сами, своим голосом, на своем столе, в своем кабинете, для своей стенографистки. Они сами поставили себе статью. Теперь надо было только положить это на правильный стол.
Я открыл крышку диктофона. Аппарат цифровой, карточка памяти, маленькая, как ноготь. Я вынул ее, подержал на ладони, положил обратно, закрыл крышку. Диктофон спрятал в жестяную банку из-под чая. Банку поставил высоко в шкаф, за крупой. Там ее никто не найдет без меня. Потом я лег. Спал до утра. Без снов. Всю следующую неделю я вживался в больницу. Приносил передачу соседке, у нее лежал муж с инсультом в другом корпусе. Это был повод сидеть в коридорах и смотреть.
Хирургия, третий этаж, ординаторская в конце коридора. Ночью свет там горит почти всегда. Хирурги дежурят парами. Ночные смены Жильцова я узнал у санитарки, которая курила у заднего входа. Я угостил ее сигаретой, хотя сам не курю, и послушал, как она ругает зав. отделением. Ключ от ординаторской вечером отдают дежурной медсестре на посту. Ночью в нее ходят без ключа. Она не запирается. Хирурги гоняют туда-сюда. Значит, ключ не нужен. Нужен халат. Нужен бейдж. И нужен служебный вход.