Задняя лестница. Со двора через служебный вход. На двери кодовый замок, старый механический, четыре кнопки. Код знает весь этаж. Я встал у двери с пакетом апельсинов, подождал, пока выйдет санитар покурить. Он при мне набрал код, я запомнил с одного раза. Старая зоновская привычка — запоминать цифры как фамилии. Одежду я получил от Ольги. Она вынесла сверток в пакете из-под хлеба: халат санитара, брюки, бейдж с чужой фамилией, какого-то уволенного парня, которого еще не успели вычеркнуть из базы.
Я примерил вечером перед зеркалом в прихожей. Бейдж болтался на шее. Лицо в зеркале было чужое. Не мое. И не то, которое я помнил с зоны. Новое. Собранное для одного раза. В среду я поехал в медтехнику на окраине. Магазин был пустой. Продавщица в белом халате сидела за прилавком с кроссвордом. Я попросил скальпель.
— Какой вам?
— Для дачи, — сказал я. — Мясо нарезать на шашлык. У меня там нож только кухонный.
Она посмотрела на меня спокойно. В провинции давно не удивляются, зачем человеку скальпель.
— Одноразовый или со сменным лезвием?
— Со сменным. И пару лезвий.
Она достала узкую коробку. Скальпель был маленький, с металлической ручкой. Лезвие в пластиковом чехольчике. Я взвесил его в руке. Легкий. Неудобный для человека с моими ладонями. Но это и правильно. Это не мое железо. Это его. Я заплатил, положил коробку во внутренний карман куртки. На улице шел мелкий холодный дождь вперемешку с крупой. Я прошел до остановки пешком пятнадцать минут.
По дороге думал не про скальпель, про заточку. Она у меня была лет двадцать. Из напильника, кованая на этапной наждачке, с рукоятью из просмоленной тряпки. Хранил ее все это время в ватнике, в том самом, в котором вышел. Ни на кого ее не поднимал с тех пор, как сел в автобус за вахтой. Она жила со мной, как память, как шрам, который не болит. Дома я снял ватник, вынул заточку. Положил на стол рядом с новым лезвием. Два предмета, одна длина. Одна ладонь накроет. Я долго смотрел.
Потом взял заточку, завернул в чистую тряпку, положил в жестяную банку, туда же, где диктофон. Банку задвинул глубже. Скальпель положил во внутренний карман куртки. Куртку повесил на крючок рядом с ватником. Они висели рядом. Одна для одного дня, вторая навсегда. Осталось ждать пятницу. Я вышел из двушки, когда город уже спал. Ватник оставил на крючке в прихожей. В этот раз я шел без него, без заточки в кармане. Только скальпель в бумажной упаковке, диктофон, выписка, свернутая вчетверо, и халат с бейджем, который дала Ольга.
Во дворе пахло палой листвой и сырым асфальтом. Осень стояла злая, без снега, с тем низким небом, от которого болят виски. До больницы я шел пешком, машину не брал. Старая Нива у меня приметная, каждый участковый ее знает, а мне сейчас был нужен никто. Человек в темной куртке, без лица, без биографии. Я шел и считал шаги. На зоне так успокаиваешься, когда впереди шмон или разговор со смотрящим. Считаешь до ста, потом заново.
У заднего крыла пятиэтажки я свернул во двор. Там стояли мусорные баки, старый москвич без колес и железная дверь с облупленной краской. Ключ Ольга оставила под ведром, как договаривались. Я открыл, постоял секунду, послушал. Где-то на первом хлопнула дверь, кто-то катил каталку по кафелю. Тот самый скрип колесика. Я его теперь узнавал из тысячи. В тот день, когда везли ее, этот скрип входил в меня, как шило в сырое дерево. В каморке под лестницей я переоделся. Сидела не по моему развороту, но сойдет. Бейдж — чужой. С фото какого-то санитара из ночной смены. Ольга сказала: ночью никто не смотрит в лицо, смотрит на бейдж.
Я поправил воротник, провел ладонью по спине. В кармане — выписка и диктофон. В кармане брюк — скальпель. Задняя лестница в областной была холодная, с запахом побелки и мокрой швабры. Я поднимался медленно, через ступеньку считая этажи. Первый. Второй. Третий. Хирургия. Сердце у меня не стучало быстрее. За долгую ходку я его отучил. Стучало, как метроном у часовщика. В коридоре хирургии горели через одну лампы. Дежурный пост был в другом крыле. Мне повезло.
Я шел спокойно, как человек, который здесь работает третий год и знает, где что лежит. Мимо палат, из которых тянуло лекарствами и чужой болью. Мимо процедурной, с приоткрытой дверью. Мимо той самой палаты, где она снимала крестик на час. Я не остановился. Нельзя. Если остановишься, опустишься на корточки и завоешь. И тебя возьмут еще до ординаторской. В конце коридора горел свет. Ординаторская. Я подошел к двери и прислушался. Внутри звякнула ложка о чашку. Один человек. Один дышит, один шевелится. Больше никого.
Я глубоко выдохнул через нос и толкнул дверь. Жильцов сидел за столом спиной, вполоборота. Пальто висело на крючке, халат распахнут, под ним клетчатая рубашка. Перед ним кружка с кофе, блюдце с печеньем, открытая история болезни. Он даже не обернулся сразу. Бросил через плечо:
— Валя, ты чай ставила?
Я прикрыл за собой дверь. Повернул защелку. Тихо-тихо, чтобы не щелкнуло.
— Я не Валя, — сказал я.
Он обернулся. Я увидел его лицо впервые так близко. Под глазами мешки, на виске пульсирует жилка, нос в сетке красных сосудов. Тот самый одеколон, который он в тот день налил на руки поверх запаха, чтобы я не узнал. Я теперь этот одеколон за сто метров узнавал. Он меня не сразу вспомнил. Смотрел секунд пять. Потом что-то у него дрогнуло. Не в глазах. Глаза остались стеклянные. А в углу рта.
— Вы отец, — сказал он тихо. — Нечаев.
— Долото, — поправил я. — Меня так на зоне звали. Я подумал, вам полезно знать.
Он начал вставать. Я сделал шаг, и он сел обратно. Не от моего шага, от того, как я на него посмотрел. Я на зоне научился смотреть так, что здоровый мужик садится обратно сам.
— Руки на стол, — сказал я. — Ладонями вниз. Обе.
Он положил. Пальцы тонкие, длинные, ухоженные. Те самые пальцы, которые в тот день резали мою дочь. Я смотрел на них. И ничего не чувствовал. Внутри было пусто и тихо, как в пустой сторожке под утро. Я достал из кармана выписку, развернул, положил перед ним поверх его же бумаг. На ней его подпись, его печать, его слово «осложнение». Он глянул и отвел глаза.
— Читай, — сказал я. — Не мне, себе.
Он не читал. Он смотрел в угол стола, туда, где была щербинка на лаке. Я достал диктофон, положил рядом с выпиской, нажал воспроизведение. В тишине ординаторской его голос, голос Беляка и еще одного, заговорил про «осложнение, пьяного не трогаем». Он слушал и не шевелился. Только жилка на виске билась чаще. Запись доиграла до слов Беляка про «папа решит», и я ее выключил.
— Папа у него председатель облсуда, — сказал я спокойно. — Я знаю. Это я тоже знаю.
Он молчал. Не шевелился, не пытался встать. Принял без вопросов, без слов. Я достал скальпель. Вынул из бумажной упаковки тонкое лезвие, синеватое под лампой. Инструмент его ремесла. Тем самым, чем он ее резал, я собирался с ним поговорить по понятиям, без садизма, без речей. Холодно. Я поднял руку. И в этот момент на столе зазвонил его мобильный. Звонок был громкий, противный, на всю комнату. Жильцов дернулся, не ко мне, к трубке. На экране высветилось: Беляк. Я видел со своего места. Он замер, как собака на стойке, глянул на меня снизу вверх.
— Ответь! — сказал я. — Сам не знаю, почему. Что-то мне подсказало. — Ответь!
Он дрожащим пальцем нажал на громкую, и в ординаторской, ночной, с тихим холодильником в углу, раздался голос главврача. Четкий, несонный. Такой голос бывает у человека, который говорит стоя, в одежде, с кем-то рядом.
— Игорь, слушай меня внимательно. Самарин час назад позвонил. У него свой канал в УВД. Договорились выдернуть ребят. Долото наш клиент, понимаешь? Наш. Если он к тебе дошел, тяни время. Если нет, запрись и жди. С минуты на минуту подъедут. Председатель лично взял под контроль. Ты понял?
Жильцов облизнул губы. Посмотрел на меня, и в глазах у него отпустило. Плечи разошлись. Я прочел это по-своему. За него уже впряглись, крыша стоит намертво, и он мне это показывает. Нарочно, глазами. Ты не успеешь, батя, без слов, одним взглядом.
— Председатель облсуда лично, батя, — произнес он вслух, медленно, чтобы я услышал, чтобы в записи осталось, если я записываю.
Внутри меня что-то качнулось. Не страх. Такое ощущение, будто ты с размаху пошел на дверь плечом, а дверь оказалась не деревянной, а стальной, и ты ребрами почувствовал, что пройти здесь не пройдешь. Все, что я готовил неделями — разведку, халат, бейдж, ключ, скальпель — все это сейчас весило меньше, чем один ночной звонок зятя председателя облсуда. Крыша у него была активирована раньше моего удара. Меня уже вели. На парковке уже стояли или подъезжали.
Я мог дорезать. Секунда и все. Но я бы вышел на мигалки. Меня бы взяли тут же, с пальцами в крови, в чужом халате, при трупе. Никакого слива, никакого дела, никакой правды. Только я в автозаке. На колонию строгого за особо тяжкое. И Жильцов в газетах: «Погиб от рук обезумевшего отца, не сумевшего принять осложнение». Дочь бы еще раз умерла. Уже моими руками. Я опустил скальпель. Медленно. Положил на стол рядом с выпиской и диктофоном. Жильцов смотрел и не верил.
— Живи пока, — сказал я тихо. — Недолго.
Забрал диктофон. Выписку забрал тоже. Скальпель оставил. Пусть лежит. Пусть смотрит на него до утра. Развернулся и вышел. Щелкнул защелкой обратно, как будто и не было меня. В коридоре я уже шел быстрее. Не бежал. Бегущего человека замечают. Шел как санитар, которому срочно в другое крыло. Задняя лестница, первый этаж. Железная дверь во двор. Я выдохнул только там, во влажной осенней темноте.
Из-за угла больницы на парковку выезжали две машины с мигалками. Без сирен, тихо. Значит, подкрались. Я прижался к стене, переждал, пока они свернут к главному входу. Потом пошел через гаражи, через пустырь, к другой остановке. Халат и бейдж в пакет. Пакет под мышку. Минут через двадцать, уже от остановки, я видел, как эти же машины уехали от больницы обратно. Прочесали парковку, не нашли никого. Искать меня у больницы было поздно, меня там уже не было.
Домой я вернулся под утро, другим маршрутом, с двумя пересадками. В сторожке на автобазе затопил печку, сжег халат, бейдж и пакет. Стоял и смотрел, как ткань скручивается и чернеет. Внутри было тихо, той тишиной, которая приходит, когда понимаешь: план не сыграл, пора строить другой. Я позвонил Седому из таксофона у автобазы. Свой телефон не трогал второй день. Сказал коротко: «Приезжай ко мне сейчас». Седой приехал через час. На своей битой девятке, в кепке, надвинутой на глаза. Зашел в сторожку, сел на табурет, положил руки на колени. Смотрел на меня и молчал.
Я налил ему чаю. Себе тоже. Рассказал, как было, без лишнего. Звонок, громкая, мигалки, я ушел. Скальпель на столе, живой Жильцов, крыша стоит. Седой слушал, не перебивая, он из тех, кто слушает до конца. Потом сделал один глоток и сказал:
— Не бей.
— Я и не бил.
— Я не про эту ночь. Вообще не бей пока. Меняй партию.
Я посмотрел на него.
— Крыша судейская, — сказал он. — Пока Самарин за ним стоит. Ты не мститель, ты покойник. Заберут до колонии на этапе или в камере. Свои же. Они сейчас на ушах. У них зять под колпаком у отца, понимаешь? Самарин не будет разбираться. Самарину нужно, чтобы проблема исчезла. Проблема — это ты.
— И что?
— А то, что надо Самарина с его зятя снять. Не тебе на него идти, а ему от зятя отодвинуться. Публично. Чтоб страна увидела. Тогда зять голый. И тогда ты его доделаешь.
Я молчал. Он прав был. И я это чувствовал спиной, как зэк чувствует, что пришел конвой.
— Лоб в лоб я не возьму. Меня раздавят раньше, чем я руку подниму. Как снять? — спросил я.
Седой кивнул на диктофон, который лежал на столе между нами.
— Запись. Там его зять в полный рост. «Пишем осложнение. Пьяного не трогаем. Папа решит». Мы ее отправим туда, куда надо. И так, чтобы Самарин раньше всех узнал, что зять его сдал первым, что кто-то ему уже в стол эту запись положил. Председатель облсуда, у которого зять-убийца, это не председатель облсуда, это труп в мантии. Он от зятя отречется. Публично. Потому что иначе он сам. А опера? А опера уйдут сразу, как Самарин команду даст. Они его люди. Он их и ставил.
Я кивнул. Дали чаю. Руки были спокойные. У меня руки в такие минуты всегда спокойные. Так на зоне выучен.
— Делай, — сказал я.
Седой допил, встал, забрал диктофон. На пороге обернулся.
— И это, пока все не осядет, сиди тихо. На автобазе, в сторожке, в огороде никаких движений. Если тебя сейчас возьмут за хулиганку, они из тебя покушение слепят в один присест.
— Понял.
Он уехал. Я остался один в сторожке. Сел на топчан, прислонился спиной к печке. За окном светало. Первая птица заорала в акации у забора. Я сидел и думал о дочери. Не про то, как ее везли, а про то, как она в кухне держалась за правый бок и шутила. И впервые за эти недели у меня в глазах защипало. Я смаргивал, и оно не проходило. Посидел так немного, потом встал и пошел ставить новый чайник. Жить дальше. Ждать.
Следующие двое суток Седой работал так, как умеют работать старые люди при общаке. Я не выходил. Между старушкой и двушкой огородами. Телефон выключил. Напарнику сказал: «Поясница». Ему было все равно. Копии Седой сделал три. В следственный комитет адресно. Тому следователю, которого когда-то задвинули за судейских. В злую областную, новую волну, из рук в руки. И третью самому Самарину через двух посредников. Раньше, чем до него дошло от зятя. Без подписи. На конверте одно слово. Зятю. У таких, как Самарин, нет друзей. Есть репутация. И она стоит дороже зятя.
Он это понял за ночь. Утром вышла новая волна. Заголовок шептал: «Аудиозапись больничной комиссии. Как прикрывают нетрезвого хирурга». Газету в киосках разобрали до обеда. К обеду в областной больнице началось. Сняли и главврача Беляка по собственному желанию, по семейным обстоятельствам. Никто ни в какие обстоятельства не верил. К вечеру в новостях областного канала, в том же выпуске, председатель облсуда Самарин, глядя в камеру сухим, без выражения глазом, сказал следующее. Он сказал, что родственные связи не могут и не должны быть счетом для лиц, нарушивших закон. Что он, как председатель, полностью поддерживает проверку и отстраняется от любого участия. Что семейные отношения с гражданином Беляком у него формальны, поскольку дочь давно в разводе.
Мне Седой потом объяснил. Дочь в разводе не была, но это вранье спасло Самарину шкуру. Этим враньем он перерезал пуповину. Через час после этого эфира двое оперов, которые в ночь моей вылазки стояли на парковке больницы, получили новое назначение. Один в глухой район, другой переведен на кадровую работу. С моего дела их сняли тихо, без объяснений. Так бывает, когда кто-то наверху просто перестает быть прикрыт. И снизу сразу чувствуют, что надо убирать ноги. Еще через сутки Следственный комитет официально возобновил проверку по факту смерти гражданки Нечаевой Алины.
Жильцов к этому моменту уже не был зав. отделением. Его отстранили на период проверки. Без пропуска, без халата, без пальто на крючке в ординаторской. В коридоре его тень перестала узнавать медсестра Валя. Собственный телефон, на который неделю назад звонил всесильный зять всесильного председателя, теперь молчал. Беляк не звонил. Самарин не звонил. Никто. Мне Седой позвонил с чужой трубки и сказал одно слово:
— Чисто.
Я не ответил. Положил трубку. Вышел из старушки на двор автобазы, постоял под серым осенним небом. Внутри было ровно. Прошла неделя. Ночью я снова вышел из двушки.
Ватник опять остался на крючке. В этот раз тем более. Халата и бейджа у меня больше не было. Я их сжег. Шел в своей темной куртке, в старых ботинках, с пустыми руками. Скальпель я за эту неделю не прятал и не доставал. Лежал у меня в ящике стола, завернутый в ту же бумагу. Я его взял перед выходом. Развернул, посмотрел на лезвие. Положил во внутренний карман. Крестик Алины я сегодня тоже взял с собой. Он всю неделю лежал на столе рядом с ее фотографией. Сунул в карман рубашки, поближе к сердцу. Выписку об осложнении я тоже положил. Ту же самую. Седой мне вернул ее с диктофона в первую же ночь после слива. Бумага помялась по углам. Это ничего. Ей уже недолго было лежать целой.
До больницы снова шел пешком. Ночь была холоднее прошлой, в воздухе висела морось. Под ботинками чавкала листва. Ни одного прохожего, ни одной собаки. Город спал, и город меня не видел. Ключа под ведром в этот раз не лежало. Ольге я сказал не подходить к больнице. Ее и так тягали. Не следствие, а кадры. Почему оказался в архиве диск? Она отвертелась, сказала, нашла в ящике, сдала куда положено, испугалась. Ей поверили или сделали вид. Женщину, у которой в акте комиссии на вторых ролях, решили не трогать. Разменная. Но лишний раз ее подставлять я не стал.
Я зашел через главный. В халате санитара больше не нуждался. В эти дни больница жила как растревоженный улей. По коридорам сновали комиссии, проверяющие, журналисты. Никто никого не запоминал. Я прошел мимо вахты уверенным шагом пожилого санитара-сменщика, которого сюда зачем-то вызвали. Никто не окликнул. Третий этаж. Хирургия. Коридор был темный, почти без дежурных ламп. Экономили. В больнице шла проверка по расходам. В конце коридора ординаторская. Под дверью полоска света. Я подошел. Послушал. Внутри один человек. Вошел.
Жильцов сидел за тем же столом, но это был уже другой человек. Халат без значка заведующего. Пальто висело на том же крючке, но теперь на нем не было зонта, всегда ходившего с ним. Под глазами не мешки, а провалы. Он поднял голову и увидел меня. На этот раз он не удивился. Похоже, он меня ждал. Просто медленно выдохнул, как человек, с которого, наконец, сняли груз.
— Пришли, — сказал он.
— Пришел.
Я закрыл дверь, защелкнул, подошел к столу, он даже не пытался встать. Руки положил на стол сам, ладонями вниз, как я ему в тот раз велел. Помнил.
— Крыши нет, — сказал я.
Это была не угроза. Это была констатация для него и для меня. Мы оба это знали, и я хотел, чтобы он услышал это от меня вслух.
— Беляк снят. Самарин отрекся. Опера сняты. Ты один.
Он кивнул один раз.
— Я знаю, — сказал он. — Я читал газету.
Я достал скальпель, положил на стол перед ним, рядом положил крестик шнурком наружу, рядом выписку. Он смотрел на эти три вещи, на скальпель смотрел дольше всего.
— Это твой, — сказал я. — Ты им.
— Я...
— Мою дочь звали Алина. Ей было двадцать. Она шла к тебе с шуткой. «У себя же и прооперируюсь». Она в медколледже училась. Хотела быть как ты. Понимаешь?
Он кивнул.
— Семь минут кровотечения, — сказал я. — Семь. Я помню.
— Что помнишь?
Он молчал долго. Потом сказал тихо, не мне, в стол:
— Что у меня сын умер. На столе у отца. Отец — хирург. С тех пор я каждого больного клал на стол, словно это мой отец.
Я стоял и смотрел на него. Он не оправдывался. Он объяснял. Это было второе дно, про которое я ничего не знал и знать не хотел. Но оно у него было, как у каждого человека на этой земле. Я не стал его за это добивать, не стал ничего отвечать, не мое это — разбираться с его отцом и его сыном. Мое за мою.
— Ты руки помыл тогда, в ординаторской, — сказал я. — До локтя. От нее.
Он закрыл глаза.
— Теперь помой от себя, — сказал я.
Он открыл глаза, посмотрел на лезвие, потом на меня. По глазам было видно, он понял. Легкого конца я ему не дам. Я взял скальпель сам. Дальше одно движение. Без лишнего. Лицом к лицу. Холодно, как на зоне учили. Я смотрел ему в глаза до конца, и он мне до конца. Без криков, без возни. Так умирают люди, которые знают, что заслужили. Я отступил на шаг. Положил железо на пол рядом со стулом. Пусть лежит в его же кабинете, у его же тела. По понятиям. Крестик я снял со стола и спрятал в карман. Ему там не место. Выписку тоже сунул в карман. Пусть у меня лежит. На столе остался один скальпель. Пусть смотрит на него до утра.
Я постоял секунду. Не над ним, над крестиком. Внутри не было ничего. Ни радости, ни боли, ни облегчения. Пусто, как после смены. Развернулся, открыл дверь, вышел в коридор. Шел спокойно, как ходит человек, который закончил смену. Мимо палаты, где она снимала крестик на час. На этот раз я задержался на полшага у ее двери. Только на полшага. И пошел дальше. Задняя лестница, первый этаж. Железная дверь во двор. Я вышел в мокрую осеннюю темень. Мигалок на парковке не было.
Парковку за больницей я знал уже наизусть. Асфальт в трещинах, забор с оторванной сеткой, одинокий фонарь у задней двери приемного. Курехин выходил к своей машине всегда в одно и то же время, за час до утренней планерки. Человек привычки. На зоне такие доживают хуже всех. Я в ту ночь там не был, сидел в сторожке, грел ладони о кружку. Но Седой предупредил меня с вечера, прислал двоих. Не братву с золотыми цепями, а тихих ребят в спортивных костюмах, каких в городе сотни. Один держал Курехина за плечи, второй работал молотком, без крика, без лишних слов. Молоток — инструмент универсальный, след оставляет, но подпись не ставит.
Мне рассказали утром коротко. Заведующий по хирургии больше оперировать не будет. Кисти. Обе. Кости мелкие, восстанавливаются плохо даже у молодых. А Курехину под полтинник. Он еще лежал на холодном асфальте, когда его нашел охранник. Ни кошелька не взяли, ни часов. Только руки. На зоне так делают с теми, кто стучит пером не по делу. Курехин в комиссии сидел не зря. Он на правах зама завизировал протокол вместе с Беляком, ту самую бумагу, где моя дочь стала осложнением, а Жильцов чистым. Без его подписи протокол был бы с одной фамилией, а не с тремя. Он подписал, чтобы спасти цех, ту хирургию, где двадцать лет без замечаний, пусть теперь подписывает левой, если научится.
Мне в ту ночь не было хорошо. И не было плохо. Внутри было сухо. Так бывает, когда дело закончено правильно. Не для крови, для порядка. Алина не вернется от того, что у человека сломаны кисти. Но каждый, кто ставил подпись под ее смертью, должен был расплатиться своей валютой. У хирурга валюта — пальцы. Второго из комиссии, Рыбина-анестезиолога, я трогать руками не собирался. Он был из той породы, что ломается от звонка. Седой позвонил ему сам, под утро, с чужого номера. Голос у Седого, как наждак по стеклу. Я этот голос знал с зоны. Он таким разговаривал с крысами. Спокойно, без угроз в лоб. Один раз, и человек понимает.
— Леонид Аркадьевич, — сказал Седой, — к субботе вашей семьи в городе быть не должно.
Рыбин молчал. В трубке слышно было, как он дышит в подушку.
— Не перебивайте. Жена, дочь, зять. Квартиру освободите. Куда ехать, сами решите. На Кубань, к сестре. Слышали? Тепло. Но не здесь. Если в субботу в пять вечера машина стоит у подъезда, мы приедем.
Рыбин что-то булькнул.
— Хорошего утра, — сказал Седой и положил трубку.
Утром в пятницу он выставил квартиру на продажу за любые деньги. В субботу к полудню грузовик с вещами уже выезжал со двора. Я стоял у подъезда напротив, курил в кулак. Не курю, но в тот день купил пачку. Смотрел, как жена тащит чемодан, как дочь запихивает собаку в переноску, как сам Рыбин, седой, нестриженный, заталкивает картонные коробки в кузов. Руки у него тряслись не от похмелья, от страха. Этот страх я видел на зоне у тех, кто впервые понимал: здесь никто не защитит.
Председатель облсуда, заведующий, главврач, — все они теперь были бумажками на ветру. А Рыбин сам подписал ту же бумажку и теперь уезжал туда, где теплее, на Краснодарский. «К сестре», — как сказал Седой. У Седова такая работа. Он про людей знает столько, сколько надо. Я не подошел. Не надо. Он меня и так чувствовал спиной. Всю дорогу до машины оборачивался. Грузовик вырулил со двора, и в городе осталось на одного свидетеля комиссии меньше.
Про Беляка мне рассказали через знакомых. После отречения тестя его уволили одним приказом, без выходного пособия, по статье. Соседка снизу потом говорила: нашли его в прихожей. Сидел на полу, спиной к двери, с мертвым телефоном в руке. Жена уехала к матери. Консьерж позвонил, потому что сверху капало, кран в ванной забыл закрыть. Ему больше никто не звонил. Ни тесть, ни зам, ни те, с кем он обедал десять лет. «В нашем городе гражданская смерть приходит быстрее живой. Пуля — секунда. А это — каждое утро вспоминать, что тебя больше нет». Руками я его не трогал и не хотел. С такими нельзя руками. Запачкаешься. Седой правильно сказал в бане: «Крыша судейская. Пулей ее не сломать. Ее ломают ее же правилами». Самарин отрекся, это и был приговор.
Следователя Карташова тоже двинули из облпрокуратуры в райотдел, за пьяные драки в заводском. Это у них понижение. Жив, при погонах, но в той жизни, которую он выбирал, мертв. Вариант гуманный. Их жизнь сама бьет лучше меня. Город начал говорить не сразу. Сначала шепотом в коридорах больницы, потом в очередях у поликлиники, потом в автобусе. Таксисты, сварщики, бабки с авоськами, — все пересказывали одно и то же с вариациями. «Слышал? Хирурга зарезали его же скальпелем». «Слушайте, и хорошо, что зарезали». «Не говори тише, узнают». «Узнают, пусть». Версии росли как сорняк. Кто-то говорил: «криминальный авторитет нанял», кто-то: «муж умершей пациентки», кто-то: «сам Жильцов себя порезал, с ума сошел». Про меня никто не говорил. Сторож автобазы на окраине не та фигура, на которую думает город.
На автобазу ко мне пришли на третий день. Опер Решетнев, молодой, лет тридцать, в штатском, с планшетом вместо папки. Сел напротив, снял шапку, положил на край стола.
— Виктор Сергеевич, — сказал. — Формально, по заявлению родственников Жильцова.
— Слушаю.
— Вы были в больнице в ночь с пятницы на субботу.
— Я был на смене на автобазе. Журнал у начальника. Сменщик подтвердит.
— Сменщика уже спрашивали. Подтверждает.
Он постучал пальцем по планшету.
— У вас зуб был на Жильцова.
— У города зуб был на Жильцова.
— Это не ответ.
— У меня дочь умерла на его столе. Этого вы в деле не читали?
Он поморщился.
— Читал, конечно. Дело за месяц возобновили, старое отменили, в новом Беляк с Курехиным шли свидетелями, Жильцов — основным. Теперь Жильцов стал свидетелем собственной смерти, а дело — висящим. Вы, — сказал Решетнев, — не могли его там убить?
— Мог бы, не был.
Он посмотрел на меня внимательно, долго. В зоне я таких взглядов видел сотни. Он понимал, что это я, и понимал, что доказать не сможет. Ни камер, ни крови, ни свидетелей. Скальпель на полу. Его. Больничный. Халат сожжен. Бейдж. В печке вместе с халатом. Моего диктофона в деле не было. Запись пришла следствию через СК из анонимного источника. А оригинал Ольга в ту же ночь утопила в реке. Единственный человек, кто мог меня сдать — Ольга. Но у Ольги на руках была запись, после которой ее из медсестер перевели бы в героини, а не в свидетельницы. И она знала. Если скажет слово, запись всплывет вся, со всеми голосами, и ее голос будет первым. Мы ее берегли. Она берегла себя.
— Распишитесь, — сказал Решетнев. — Свободны.
Я расписался. У двери он меня окликнул:
— Виктор Сергеевич!
Я обернулся.
— Дочь у вас хорошая была!
Я кивнул и вышел. В коридоре пахло старой краской и кофе из автомата. У окна стояла женщина с заявлением, плакала в рукав. Я прошел мимо, на улицу, в холод. Осень к тому времени уже пошла на спад, но снега еще не было. Ватник сидел на плечах, как влитой. Я шел по тротуару и знал: больше меня не вызовут. Решетнев закроет дело через неделю. Не потому что пожалел. Потому что глухарь — это глухарь. А ему еще двадцать таких вести.
На автобазу я в тот день приехал не на смену, а рассчитываться. Начальник, грузный мужик в засаленной куртке, молча достал ведомость, молча отсчитал деньги, молча поставил печать на трудовой. Ему рассказали все. В этом городе за три недели все рассказывают всем. Он не спрашивал, куда я. Он знал, что спрашивать такое не по понятиям.
— Ватник оставишь? — буркнул он на прощание.
— Со мной поедет.
— Ну, бывай, Сергеич.
Напарник мой, Толик, сменщик, стоял у ворот, курил. Увидел меня, бросил окурок, подошел. Ничего не сказал, протянул руку. Я пожал. Он кивнул. Я кивнул. Развернулся и пошел к машине. На зоне прощаются так же, кивком. Слов там тратить некому. На кладбище я поехал в тот же вечер. Угловой участок, свежая земля, фотография на деревянном кресте, пока без гранита. Гранит обещали к весне. Я сел на корточки у креста, достал из кармана шнурок. Крестик. Тот самый, который Алина сняла на час в палате. Отдала мне в руку, и я его с того часа не снимал с себя. Три недели проносил на своей шее под ватником. Теперь повесил на гвоздик под фотографию. Он качнулся, звякнул об дерево, замер.
— Тут тебе, дочь, лежать, — сказал я. — А мне ехать.
Земля молчала. Ветер шел низом, шевелил сухие астры, которые кто-то положил с утра. Я просидел там, пока не стало темно, не плакал, слезы у меня кончились еще в морге. Просто сидел. Прощался не с ней, она со мной оставалась. Прощался с городом, в котором ее родили, выучили и в котором ее убили. Дома меня ждал Седой. Он приехал без звонка, сам открыл дверь своим ключом, который я ему отдал с самого начала. Сидел на кухне, пил чай без сахара, смотрел в окно. Седой — человек неприметный, худой, с рыжеватой бородой, лицо в морщинах, глаза светлые. Он в городе прожил всю жизнь после отсидки, и все его знали, но никто не знал, кто он. Такие, как он, держатся на тишине.
— Уезжаешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Уезжаю.
— Один план есть. На севере домик у речки. Жил там кент, умер зимой, наследников нет. Замок на дверях, дрова в сенях. Тебя там не найдут, туда и почту не возят. Адрес?
Он положил на стол бумажку. Простую, из блокнота. Название поселка я раньше не слышал. Дальше на карте я бы его не сразу нашел.
— Сколько ехать?
— Двое суток, если без спешки. Трасса федеральная, заправки через каждые двести. Номера не меняй, не надо. Если что, звонок через мой номер, ты знаешь.
— Знаю.
Он допил чай, встал, поправил куртку, у двери обернулся.
— Витя, ты сделал правильно. Не думай потом, что зря. Такие дела не зря.
— Я не думаю.
Он кивнул и ушел. Я остался один. Квартира стояла пустая, как казенная. Алинин крест над кроватью. Фотография жены на стенке. Алинины учебники в коробке. Я в этой двушке родился. Мать тут умерла. Жена тут умерла. Дочь тут выросла. Я стоял посреди кухни и понимал, что никогда сюда не вернусь. Ключи я отдам соседке утром. Пусть сдает, деньги приносит Седому. Он распорядится.
Собирался я быстро. Как на этап когда-то. Вещь-мешок, теплое белье, заточка. Железка легла по ладони. Три десятка лет она со мной. Там, на севере, хлеб резать. В папку положил документы Алины, фотографии. Одну маленькую, школьную, где ей лет пятнадцать, глаза прищурены от солнца, я вложил в нагрудный карман ватника, поближе к сердцу. Ватник надел с утра. Нива стояла во дворе, синяя, с вмятиной на заднем крыле. Завел с третьего раза. Мотор холодный. Положил на сиденье конверт с документами дочери. Выехал из двора, не оглядываясь. На углу у булочной пропустил бабку с авоськой. Кивнул ей. Проехал мимо автобазы. Ворота были открыты. Толик помахал из окна сторожки. Я помахал в ответ.
Мимо больницы ехать не стал, сделал круг через набережную. Не потому что боялся встретить там призрак, потому что незачем больше. Пусть она стоит, пусть лечит тех, кого может. А кого не может, пусть хотя бы не режет пьяными руками. Город выпускал меня через промзону, мимо железной дороги, мимо старых элеваторов. На последнем светофоре перед выездом я остановился, поправил зеркало. В нем отразилось мое лицо. За пятьдесят, серое, обветренное, глаза, как у сторожа. Сторожа, который сторожил не автобазу, а счет. Счет сведен. Лицо в зеркале кивнуло мне. Я двинулся.
На заправке километрах в тридцати от города я долил бак доверху, взял канистру в запас. Кассирша, молодая, с сережкой в носу, пробила чек, подняла глаза.
— Далеко? — спросила просто так, для разговора, как спрашивают у всех дальнобоев и командировочных.
— Пока едет, еду, — сказал я.
Она улыбнулась, кивнула. Видимо, такой ответ ее устроил. Людей, которые едут, пока едет, на этой заправке, наверное, половина. Север манит всех, у кого в спину дует. Я вернулся к машине, сел за руль. Северная трасса начиналась сразу за заправкой. Двухполоска: с одной стороны лес, с другой — поле. Я ехал молча. Радио не включал. За спиной оставался город, в котором у меня была дочь. Впереди был поселок у речки, в котором у меня не было никого. Между этими двумя точками натягивалась трасса, как струна, и я по ней ехал, потому что других струн у меня не осталось…