Нина зябко переминалась на остановке, прячась под огромным красно-синим зонтом, который почти не спасал ни от ледяного ветра, ни от косого дождя. Вечер выдался промозглым и каким-то особенно тоскливым. Рабочий день закончился только к восьми — пришлось заново переделывать отчет, хотя, если уж говорить честно, отчет был вполне нормальный. Не хуже десятков предыдущих, которые начальница подписывала без единого замечания. Но сегодня все было иначе. С самого утра по отделу ходило напряжение: начальница поссорилась с мужем и теперь срывала раздражение на всех подряд. Нинины бумаги просто неудачно попались ей под руку. Она пролистала страницы с таким видом, будто держала в руках не отчет, а личное оскорбление, после чего холодно велела все переделать.
И Нина молча осталась после работы, прекрасно понимая, что спорить бессмысленно. Но обиднее всего даже не это. Именно сегодня ей необходимо было поговорить с начальницей. Попросить разрешения уйти завтра после обеда. Нина не любила отпрашиваться и делала это только в самых крайних случаях. За несколько лет работы она ни разу не брала больничный — слишком боялась однажды услышать, что в ее услугах больше не нуждаются. Работа была ей очень нужна. А завтра был именно тот случай, когда уйти нужно было обязательно.
Но как подойти с просьбой, если начальство смотрит на тебя так, словно ты виновата во всех бедах мира? Нина несколько раз собиралась с духом, даже вставала из-за стола, однако каждый раз, увидев раздраженное лицо начальницы, тут же садилась обратно. В итоге она так и не решилась заговорить. Теперь, стоя под дождем посреди темного вечера, она чувствовала только усталость, холод и досадное ощущение упущенного момента.
Нина уже давно работала в плановом отделе судебного управления и за эти годы успела возненавидеть свою службу. Само управление казалось ей серым мирком, где никто толком не понимал, зачем занимается своей работой. Бесконечные таблицы, отчеты, согласования, бессмысленные совещания, на которых часами обсуждали одно и то же, — все это сливалось в вязкую, однообразную рутину.
Коллектив тоже был под стать учреждению. В кабинетах сидели либо женщины предпенсионного возраста, давно махнувшие рукой на любые перемены, либо совсем юные выпускники, которых пока еще грели слова «госслужба», стабильная зарплата и соцпакет. Нина когда-то пришла сюда такой же — сразу после юрфака. Тогда ей казалось, что это временно: немного поработает, наберется опыта в околоюридической сфере и двинется дальше, в нормальную профессию, в настоящую жизнь. Но время шло. Сначала год, потом три, потом семь… А потом вдруг оказалось, что минуло уже шестнадцать лет. Шестнадцать лет, растворившихся в чужих бумагах, сметах, графиках и бесконечной чиновничьей суете. Иногда Нине становилось страшно от мысли, что вся ее жизнь постепенно превратилась в череду одинаковых дней, отличавшихся лишь датой в правом верхнем углу очередного отчета.
Когда она наконец закончила переделывать злосчастные бумаги и выскочила из здания управления, автобус уже отходил от остановки. Нина зачем-то метнулась следом, хотя прекрасно понимала, что не успеет. Каблук скользнул по мокрому асфальту, она споткнулась и едва удержалась на ногах. В ту же секунду проехавшая мимо машина щедро окатила ее ледяной грязной водой из лужи. Нина даже не удивилась. Она только устало закрыла глаза. Конечно. Разумеется. Чего еще ждать от такого дня?
День действительно был отвратительным с самого утра. Мама опять почти не спала ночью — капризничала, стонала, что-то бессвязно бормотала. Нина полночи вскакивала к ней, поправляла одеяло, давала воду, меняла мокрые простыни. А утром, измученная и раздраженная, попыталась накормить ее манной кашей. Но мать вдруг сердито замычала, резко толкнула дочь под локоть, и тарелка опрокинулась прямо на пол. Жидкая каша растеклась по линолеуму. И тогда Нина сорвалась. Накричала — зло, громко, почти с ненавистью. Обозвала мать неблагодарной эгоисткой, сказала еще какие-то жестокие слова, которые теперь весь день жгли ее изнутри. Стыдно. Гадко. Неприятно. Она прекрасно понимала, что мать не виновата. После двух инсультов та почти не вставала, плохо соображала. Ее пожалеть надо. Нина и жалела. Делала все необходимое: кормила, мыла, переворачивала, стирала, бегала по врачам и аптекам. Но в последнее время все чаще ловила себя на том, что усталость становится сильнее сострадания. А потом пугалась собственных мыслей и начинала ненавидеть себя еще больше.
На остановке она близоруко щурилась сквозь дождь, пытаясь разглядеть номера подъезжающих автобусов, и беспомощно переступала с ноги на ногу. Замерзшие пальцы едва удерживали мокрый зонт. Согреться уже не получалось. Мысль о том, что дальше так жить невозможно, снова и снова всплывала в голове. Нина пыталась загнать ее поглубже, спрятать среди повседневных забот, как прячут ненужную вещь в дальний ящик, но ничего не выходило. Мысль возвращалась с упрямой настойчивостью, поднималась изнутри, цеплялась, не давала покоя. «Так больше нельзя…» Она даже сама боялась додумывать эту фразу до конца.
Когда подошел следующий автобус, Нина снова не смогла в него попасть. Едва двери открылись, люди ринулись вперед плотной озлобленной массой. Кто-то грубо отпихнул ее плечом, кто-то наступил на ногу, рядом раздраженно закричали. Продрогшие, измученные ожиданием пассажиры ломились внутрь с такой яростью, будто от этого автобуса зависела их жизнь. Нина отступила назад. На мгновение ей стало по-настоящему страшно — от этой толпы, от чужих мокрых лиц, от тяжелого запаха сырой одежды и человеческого раздражения. Она осталась стоять на остановке, убеждая себя, что скоро обязательно подойдет еще один автобус. Хотя в глубине души понимала: поздно уже. В такое время транспорт ходит редко. «Надо было сразу ехать на метро», — с тоской подумала она. И правда, почему не пошла сразу? Поленилась. Не захотела тащиться через сквер под дождем, по мокрым дорожкам, среди темноты и ветра. Несколько минут Нина нерешительно топталась на месте, все еще надеясь на чудо, потом глубоко вздохнула и направилась к метро. Нина быстро шла вдоль улицы, низко опустив голову под зонтом, и вскоре добралась до ограды сквера.
Сквер был большой и старый. Четыре длинные аллеи пересекались между собой, вдоль дорожек тянулись темные кусты и деревья, летом дававшие густую тень. Между ними стояли лавочки, детские качели, облупившиеся горки. А в центре возвышался атлант с земным шаром на плечах — нелепая гипсовая фигура, которую Нина всегда считала удивительно уродливой. Атлант был коротконогий, с широкой спиной и непропорционально маленькой головой, словно вдавленной в бычью шею. Даже поза его выглядела не величественной, а какой-то жалкой и неуклюжей. Сейчас белесая фигура смутно маячила впереди сквозь дождь и сумерки, похожая скорее на призрак, чем на скульптуру.
Вообще Нина любила этот сквер — но только весной и летом, в ясную погоду. Тогда здесь было шумно и уютно. В обеденный перерыв она иногда приходила сюда с мороженым, садилась на скамейку и просто сидела, отдыхая от душного кабинета и бесконечных бумаг. Мимо проносились мальчишки на велосипедах, неторопливо гуляли молодые мамы с колясками, на лавочках грелись на солнце пенсионеры. Сквер казался живым и счастливым. Теперь же он выглядел чужим. Аллеи тонули в сырой темноте, деревья шумели под ветром, фонари светили тускло и неуверенно. Ни голосов, ни смеха, ни шагов. Мамы, дети, старики — все давно разошлись по домам. Сквер опустел и будто замер. Нина крепче перехватила ручку зонта и быстрым шагом пошла по аллее. До статуи атланта оставалось всего несколько метров, когда все произошло.
Из темноты внезапно вынырнула чья-то высокая фигура. Сильный рывок едва не вывернул Нине плечо. Сумку выдернули из рук так грубо и быстро, что она даже не сразу поняла, что случилось. Темный силуэт метнулся в сторону и мгновенно растворился среди деревьев, будто его и не было. Все заняло несколько секунд. Нина замерла посреди аллеи, ошеломленная и беспомощная. Она не успела ни закричать, ни испугаться по-настоящему, ни хотя бы попытаться удержать сумку. Только почувствовала резкую боль в пальцах, разжавшихся от неожиданности.
А потом снова остался лишь пустой сквер. Тьма. Дождь. Шум ветра в мокрых ветках. Нина растерянно огляделась, словно надеялась, что грабитель сейчас вернется или все происходящее вдруг окажется ошибкой. В голове было пусто и гулко. Она никак не могла сообразить, что делать дальше. Бежать? Звать кого-то? Идти в полицию? В сумке лежали кошелек, ключи… В этот момент налетел особенно сильный порыв ветра. Зонт резко дернулся вверх. Тонкие металлические спицы жалобно хрустнули и вывернулись наружу. Ветер трепал ткань с какой-то яростной настойчивостью, словно живое злобное существо, решившее окончательно добить Нину в этот бесконечный день.
Она судорожно вцепилась в ручку, пытаясь удержать зонт и одновременно выправить перекошенные спицы. Пальцы дрожали и скользили. Ничего не получалось. Одна из спиц вдруг переломилась пополам, и зонт беспомощно повис, похожий на подбитую птицу с изломанным крылом. Дождь сразу припустил сильнее, будто только этого и ждал. Ледяные струйки потекли за воротник, волосы мгновенно намокли, холод снова пробрал тело до дрожи. Нина еще несколько секунд бессмысленно боролась с искалеченным зонтом, а потом вдруг почувствовала, что больше не может. С отчаянным всхлипом она швырнула зонт в сторону.
— Помогите!.. Кто-нибудь! — крикнула она.
Никто не ответил. Да и кто мог услышать ее в этом пустом сквере? А если бы кто-то и проходил мимо — чем помог бы? Грабитель давно скрылся. Разве что пожалел бы промокшую женщину и пустил под свой зонт.
Нина была настолько вымотана этим бесконечным, нелепым днем, что внутри не осталось ни слез, ни настоящего отчаяния. Слишком много всего навалилось сразу — усталость, холод, чувство вины, бессонная ночь. Даже ограбление воспринималось теперь как что-то почти закономерное, словно день просто последовательно добивал ее, проверяя, сколько еще она выдержит.
А положение между тем было хуже некуда. В старой сумке с потрескавшимися ручками, потертыми уголками и рваной подкладкой — сумке, которую Нина собиралась выбросить уже, наверное, года три, — лежали ключи от квартиры. Больше ничего действительно ценного там не было. Косметичка с таблетками, пудрой и дешевой помадой, расческа, аккуратно сложенный пакет «на всякий случай», чехол от сломанного зонта, кошелек из коричневого кожзаменителя. В кошельке — шестьсот пятьдесят рублей. Телефон и транспортная карта, к счастью, оказались в кармане пальто. Нина машинально проверила их рукой и только тогда немного выдохнула. Хотя легче от этого не стало. Ей вдруг пришла в голову дикая мысль: а что, если грабитель, обнаружив столь жалкую добычу, разозлится и решит вернуться? Эта мысль была нелепой, но после такого вечера уже казалось, что возможно все.
Нина поежилась, глубже засунула озябшие руки в карманы и медленно побрела к выходу из сквера. Домой теперь не попасть. Значит, сначала нужно идти к Марату. Хорошо хоть он живет недалеко — минут десять пешком отсюда — и у него есть запасные ключи.
Вообще дубликат хранился еще и у соседки, тети Вали. Тетя Валя была для Нины настоящим спасением, подарком судьбы. Добрая, хлопотливая, всегда готовая помочь. Пока Нина пропадала на работе, соседка заходила проведать мать: кормила, переодевала, проверяла лекарства, делала все, что требовалось. И денег за помощь брала совсем немного. Иногда Нина думала, что без тети Вали просто не выжила бы. Сиделку она позволить себе не могла. Зарплаты едва хватало на лекарства, продукты и коммуналку. Бросить работу — тем более невозможно. Тогда они с матерью просто останутся без средств.
Но, конечно, именно сегодня все пошло наперекосяк. Утром тетя Валя позвонила и сообщила, что срочно уезжает к дочери в соседний город. Сказала, что успела накормить маму обедом, все необходимое оставила рядом с кроватью и вернется только послезавтра, в субботу. Именно поэтому Нина собиралась отпрашиваться завтра после обеда. Оставлять мать одну на целый день было страшно. Мало ли что может случиться. Но в итоге она так и не решилась поговорить с начальницей. А теперь еще и без ключей осталась.
Нина зябко передернула плечами, представив лицо Марата, когда он откроет дверь и увидит ее — промокшую, растрепанную, без сумки и с этим жалким, виноватым выражением, которое она никогда не умела скрывать. Если бы не безвыходное положение, она ни за что не стала бы рассказывать ему об ограблении. Но выбора не было. Ключи остались в сумке, а запасная связка — только у него. Нина заранее знала, как Марат отреагирует. Сначала нахмурится, потом начнет задавать вопросы резким, недовольным тоном: зачем пошла через сквер, почему так поздно, почему не вызвала такси, почему вообще допустила такую ситуацию. Он всегда сердился, когда, по его мнению, кто-то вел себя неосторожно или глупо. Сам Марат был человеком собранным, расчетливым и удивительно предусмотрительным. Он умел все контролировать: время, деньги, дела, собственные эмоции. Все мелочи продумывал заранее. Нина иногда с восхищением, а иногда почти с робостью наблюдала за этой его внутренней организованностью. Рядом с ним она особенно остро чувствовала собственную неуклюжесть и вечную растерянность. С ним подобного точно не случилось бы.
Познакомились они прошлой весной — здесь же, в этом сквере.
Нина тогда сидела на лавочке во время обеденного перерыва, ела мороженое и читала что-то в телефоне. Марат подсел рядом, заговорил — спокойно, уверенно, будто заранее знал, что разговор состоится. Потом они несколько раз случайно встречались, начали переписываться, ходить в кафе. И до сих пор Нине порой казалось странным, почти невероятным, что у нее вообще появились отношения. Она давно перестала думать о личной жизни. В ее-то возрасте, с лежачей матерью на руках, с работой, которая выматывала все силы, Нина уже привыкла считать себя женщиной, для которой «все это» осталось в прошлом. Да и было ли оно когда-нибудь по-настоящему? Несколько коротких романов, неудачный гражданский брак в молодости — и потом годы одиночества, забот и бесконечной усталости. Поэтому рядом с Маратом она до сих пор чувствовала себя неловко.
Он был слишком уверенным, слишком ухоженным, слишком… благополучным. Рядом с ним Нина особенно замечала свои старомодные пальто, дешевые сумки, привычку сутулиться и смущаться. Иногда ей казалось, что Марат стыдится ее — ее скованности, неумения красиво одеваться, свободно держаться в компании, поддерживать легкий разговор. Но одновременно она чувствовала и другое. Марат нуждался в ней. А это было самым главным.
Продолжение завтра здесь >
Автор: Белла Ас