На несколько секунд в доме стало так тихо, что Агате показалось, будто она слышит, как идут те самые часы на кухонной стене. Тик. Тик. Тик. За окном шуршал редкий дождь, где-то ударила ветка по стеклу, Ангелина переступила с ноги на ногу у порога, а сама Агата стояла перед буфетом и смотрела на собственное лицо из детства.
Фотография была маленькая, потёртая по углам, вставленная под стекло небрежно, но так, как вставляют что-то очень важное: чтобы всегда было на виду. Девочка лет двух, в вязаной кофточке, короткие светлые штаны, серьёзный взгляд в сторону, будто она не фотографируется, а следит за чем-то вне кадра. На обороте, когда Агата дрожащими пальцами перевернула снимок, синими чернилами было написано:
"Наша Агата. Два года".
Она поразило слова "наша" в этой подписи.
Давид стоял чуть в стороне и не подходил ближе, словно чувствовал, что сейчас любое лишнее движение будет вторжением.
– Я нашёл фотографию уже после смерти Валентины Петровны, когда описывал вещи, - сказал он.
Агата резко обернулась к нему.
– Но как? Она меня не видела.
– Видимо, видела. Хотя бы на фотографии.
– Нет, я не об этом. Откуда она вообще могла её получить?
У неё дрожали пальцы. Она сжала снимок крепче, чем следовало, и сразу ослабила хватку, будто боялась повредить единственное вещественное доказательство того, что её всё-таки помнили здесь.
Ангелина осторожно подошла ближе.
– Это ты? - спросила она шёпотом.
– Да.
– Маленькая такая.
Обычно от такой фразы Агата бы усмехнулась. Сейчас не смогла.
В голове с бешеной скоростью сходились обрывки прошедших событий: мамина коробка с документами, старый адрес Каменки, разорванные письма, туманные воспоминания о ссоре родителей, разговор Давида в машине, его "искала", и вот это фото, лежавшее здесь не случайно, а у всех на виду. Значит, связь была. Хотя бы однажды.
– Можно сесть? - спросила Агата, хотя это был её наследуемый дом и спрашивать вроде бы было не у кого.
– Конечно, - тихо ответил Давид.
Она опустилась на стул, не выпуская фото из рук. Стул был старый, твёрдый, и от этого простого, реального ощущения стало чуть легче. Ангелина устроилась рядом, уже понимая, что сейчас происходит нечто важное, взрослое и болезненное. Давид поставил чайник. Двигался он по кухне спокойно, как человек, давно знающий расположение кружек, сахара, спичек и полотенца. Это раздражало и успокаивало одновременно.
– Вы часто здесь были? - спросила Агата, не поднимая глаз.
– Последний год довольно часто.
– Почему?
– Сначала по документам на землю. Потом по завещанию. Потом просто по делам, которые в деревне для старого человека становятся не "просто".
Он не уточнял. И в этом снова было что-то тактичное. Не служебная дистанция, а уважение.
Агата всё-таки подняла на него взгляд.
– Она говорила, откуда у неё моя фотография?
– Говорила, что получила её в письме.
– От кого?
– От вашей матери.
Вот теперь воздух в кухне будто изменился. Словно невидимая дверь внутри неё самой наконец открылась.
– Мама? - переспросила Агата.
– Да.
Она качнула головой.
– Нет. Она бы мне сказала.
И тут же сама поняла, как неубедительно это звучит. Светлана много чего не сказала. Не потому, что не хотела. А потому, что жизнь, страх, усталость и старая семейная боль умеют делать людей молчаливыми не хуже обиды.
Давид поставил перед ними чай, потом сел напротив. Не близко. Ровно настолько, чтобы можно было слышать друг друга.
– Валентина Петровна рассказывала эту история частями, - начал он. - И я не всё знаю. Но примерно картина такая: после того как связь с Павлом оборвалась, она несколько раз пыталась писать. Потом были возвращённые письма. Потом долгое молчание. Спустя годы она нашла через кого-то адрес, куда вы переехали после смерти отца. И, насколько я понял, однажды получила ответ от Светланы.
Агата закрыла глаза на секунду.
Вот почему мать хранила адрес. Вот почему не выбросила. Вот почему в старой коробке среди больничных бумажек лежал этот клочок прошлого. Она не забыла. Она, выходит, однажды всё-таки ответила бабушке.
– Где этот ответ? - спросила Агата.
– Возможно, в доме. Я ещё не разбирал все личные бумаги.
– А почему не разбирали?
– Потому что это не моя история.
Снова это спокойное чувство такта.
Ангелина осторожно тронула мать за локоть.
– Мам, а бабушка тебе писала?
– Похоже, да, - ответила Агата, всё ещё глядя на фото.
– И ты не знала?
– Нет.
– Тогда это немного обидно.
Давид чуть повернул голову к девочке.
– Иногда взрослые слишком долго берегут друг друга не тем способом.
Агата посмотрела на него резко. Эта фраза задела её за живое.
– Вы всегда так говорите? - спросила она.
– Как?
– Будто знаете, где именно человеку больно.
Он на мгновение улыбнулся. Не широко. Только глазами.
– Это работа.
– Нет. Это не работа.
Он не стал спорить.
Чай пах мятой. Чашка была толстостенная, старая, с маленькой сколотой кромкой. Агата держала её обеими руками и пыталась собрать мысли. Слишком много всего навалилось сразу. Завещание, дом, фото, мать, которая всё же писала, бабушка, которая хранила её снимок, и Давид, который почему-то не спешил озадачивать её всем сразу, хотя наверняка знал больше.
– Хорошо, - сказала она наконец. - Давайте по порядку. Что сейчас с документами?
Он сразу перешёл на деловой тон.
– Основное наследственное дело открыто. Дом оформлен на Валентину Петровну. С землёй есть нюанс, но решаемый. Часть участка стоит на старой регистрации, надо сверить межевание и поднять архив. Это непросто, но реально.
– "Нюанс" в переводе с юридического языка означает "головная боль", да?
– Чаще всего да.
– Замечательно.
Агата поставила чашку и потёрла лоб.
– Сколько это может занять времени?
– Если без сюрпризов, несколько недель на первый этап. Потом либо вступаете в наследство и решаете, что делать дальше, либо оформляем доверенность и часть вопросов я закрываю без вашего постоянного присутствия.
– А если я захочу продать?
– Тогда сначала оформим право, потом будем смотреть рынок. Дом добротный. Земли много. Для местных и для тех, кто уходит из города, объект интересный.
Эти слова ей были понятны, и Агата почувствовала, как возвращается на свою привычную стезю. Недвижимость. Объекты. Право. Продажа. Это она умела. В понятиях квадратных и измеримых было легче жить, чем в своём прошлом.
– То есть это можно выгодно продать? - спросила она уже деловым голосом.
– Да. Если всё оформить грамотно и не дать сбить цену.
– Кто-то уже пытался?
Он коротко кивнул.
– После смерти хозяйки слухи в деревне расходятся быстро. Один местный предприниматель уже интересовался, не собираются ли наследники сбыть "по-быстрому". Но я пока никого к вам не подпускал.
– Спасибо.
Она сказала это автоматически, но поняла, что действительно благодарна.
– Как его зовут?
– Егор Лапшин. Держит пилораму, скупает участки поблизости.
– Понятно.
В её голове уже включился профессиональный анализ рынка. Значит, спрос есть. Значит, земля не пустая. Значит, есть риск давления. Значит, надо смотреть документы, состояние дома, инфраструктуру, возможность торга. Всё это успокаивало.
Но рядом на столе лежала её детская фотография. И вся эта рациональная система разбивалась о простой факт: бабушка хранила её на кухне, поближе к сердцу.
– Мне нужно посмотреть бумаги, - сказала Агата.
– Лучше отложить на завтра, - спокойно ответил Давид. - Вы после дороги. Устали. И ребёнок устал. Лучше сейчас осмотреться, поесть и лечь. Завтра начнём с коробки и документов. Там много личного.
– Я не хочу тянуть.
– Вы и не тянете. Вы только приехали.
Агата уже готова была возразить, но тут Ангелина, которая до этого молчала, сказала:
– Мам, а можно я посмотрю двор?
– Одной нельзя, - машинально ответила Агата.
– Я с ней выйду, - предложил Давид. - Мы только до яблони и обратно.
Агата перевела взгляд с дочери на него и снова почувствовала ту странную смесь недоверия и спокойствия, которую он в ней вызывал. В другой ситуации она бы, наверное, не отпустила ребёнка с незнакомым мужчиной ни на шаг. Но здесь было иначе. Может, потому, что незнакомым он уже не ощущался. Может, потому, что сам дом как будто поручался за него.
– Хорошо, - сказала она. - Только недолго.
Ангелина тут же оживилась и выбежала в прихожую за курткой. Давид встал следом.
– Я быстро, - сказал он Агате.
Она кивнула.
Когда они вышли, дом снова наполнился тишиной. Но теперь это была другая тишина. Напряжённая.
Агата встала и медленно пошла по кухне, трогая взглядом вещи. Банки, салфетки, часы, кувшин на подоконнике, коробку со спичками, шкатулку у стены. Всё говорило о том, что Валентина жила здесь не как одинокая старуха, доживающая дни, а как хозяйка. Привычно. Упорядоченно. Так живут те, кто до последнего надеется на продолжение.
На буфете рядом с её фотографией стояла ещё одна, в рамке. Молодой Павел. Тот же снимок, что она заметила в комнате. Агата взяла его в руки. Отец улыбался. Широко, открыто, почти счастливо. Эта улыбка была ей чужой. В её памяти он уже был другим: уставшим, жёстким, угрюмым. Значит, где-то в начале его жизни действительно был человек, который умел так улыбаться.
Она поставила рамку обратно и вдруг заметила в углу буфета небольшую жестяную коробку из-под печенья. Крышка была закрыта не до конца.
Что-то в ней сразу отозвалось тревогой.
Агата подошла ближе, осторожно подняла коробку и села за стол. Внутри лежали сложенные конверты, несколько чёрно-белых фотографий, какие-то квитанции и тонкая ученическая тетрадь в синей обложке. На первом конверте знакомым аккуратным почерком было написано:
"Светлане. Если прочтёт".
У Агаты пересохло во рту.
Она уже потянулась открыть, но остановилась. Сердце билось слишком быстро. В эту секунду она вдруг отчётливо почувствовала: если сейчас развернёт эти письма, назад дороги не будет. Всё, что она знала о своей семье, начнёт ломаться и собираться заново.
В прихожей хлопнула дверь. Послышался смех Ангелины.
Агата быстро закрыла коробку, почти инстинктивно, будто её поймали за чем-то неприличным.
Давид вошёл на кухню, стряхивая с рукавов капли дождя. Один взгляд на её лицо - и он понял, что произошло.
– Вы нашли коробку, - сказал он негромко.
Это был не вопрос.
Агата подняла на него глаза.
– Да.
– Хотите открыть сейчас?
Она молчала несколько секунд. Потом посмотрела на дочь, которая уже рассказывала про яблоню, про старый колодец и про то, что "тут всё настоящее". Затем снова перевела взгляд на коробку.
– Хочу, - сказала она. - Но боюсь.
И, кажется, впервые за все эти годы произнесла правду о себе вслух без попытки спрятать её за деловой тон.
Давид подошёл ближе, но не сел.
– Тогда откроем завтра утром, - сказал он. - Когда вы будете готовы.
Агата медленно кивнула.
Потому что он был прав.
Но в ту секунду она уже знала: именно в этой жестяной коробке лежит не просто память. Там лежит ответ, почему её фотография оказалась в доме женщины, которую она не помнила. И, возможно, почему вся их семья столько лет жила врозь, хотя ниточка между ними так и не оборвалась до конца.
А потом с улицы вдруг донёсся звук, от которого все в кухне на секунду замерли.
Скрипнула калитка.
Тяжело. Медленно. Совсем не так, как от ветра.
Давид мгновенно повернул голову к окну.
– Вы кого-то ждёте? - тихо спросила Агата.
Он уже смотрел в стекло и так же тихо ответил:
– Нет.
Следующая глава: