Я не спала до трёх ночи.
Лёша позвонил ещё раз в половине двенадцатого — мамин телефон по-прежнему недоступен, у подруг её нет, в больницах — проверили, стыдясь самого факта что проверяем — тоже нет. Лёша говорил спокойно, но я слышала в его голосе то же, что чувствовала сама: холодный, тихий страх, который не кричит, а просто сидит где-то под рёбрами и не отпускает.
— Может, к Николаю поехала, — сказал он.
— Тогда почему телефон недоступен?
— Может, села батарейка.
— Лёша, мама заряжает телефон каждый вечер в десять. Ты не знаешь что ли.
Он замолчал. Знал, конечно.
Я лежала в темноте и думала. Прокручивала сегодняшний день — кафе, Николай, его ровный голос, Лёша с сигаретой, тёмные мамины окна, соседка с собакой. Чемодан на колёсиках. Тёмная машина.
И вдруг — просто вдруг, ниоткуда — я вспомнила дачу.
Старый дом в Железноводске, два часа от города. Они с папой купили его в девяносто третьем, ещё до нас с Лёшей — вернее, до того как мы выросли и перестали ездить туда каждое лето. Последний раз мама открывала его три года назад, сказала что надо продавать, что одной там тяжело. Мы с Лёшей согласились и забыли.
Мама не продала.
Я встала, оделась. Написала Лёше: «Я знаю где она».
Я ехала по трассе в начале пятого утра.
Темно, пусто, фары выхватывают полосу асфальта и больше ничего. Радио я выключила — не хотела музыки. Думала о том, почему именно дача. Почему именно сейчас, именно сегодня.
Ответ я знала. Просто не хотела формулировать.
Дом стоял в темноте — один огонёк в кухонном окне, слабый, как от свечи. Я вышла из машины. Калитка открылась легко, замок не заперт. Трава под ногами была мокрая — дождь прошёл здесь раньше, чем в городе.
Я постучала в дверь.
— Открыто, — сказал мамин голос.
Она сидела за кухонным столом.
Не в синем праздничном платье — в старом махровом халате, том самом, бордовом, который я помнила с детства. С чашкой в руках. Перед ней на столе стоял огарок свечи — электричество она не включала.
Выглядела спокойно. Не заплаканной, не испуганной. Просто тихой.
— Я знала, что ты найдёшь, — сказала она.
— Мама, — сказал я. У меня не было сил злиться. — Ты почему телефон выключила?
— Не хотела разговаривать. — Она посмотрела на меня. — Садись, Катя. Чай будешь?
— Буду.
Она встала, поставила чайник. Я огляделась. Кухня была такой же, как всегда — те же занавески в мелкий цветочек, та же треснутая плитка у плиты, та же полка с папиными книгами, которые никто не убирал. Пахло старым деревом и чуть — свечным воском.
— Как ты сюда добралась? — спросила я.
— Такси вызвала. — Мама достала чашку, поставила передо мной. — Водитель молодой попался, всю дорогу молчал. Хороший мальчик.
Я смотрела на неё.
— Мама, почему ты уехала? Именно сегодня?
Она вернулась на своё место. Подержала чашку в руках.
— Потому что вы поехали разговаривать с Николаем, — сказала она. — Я знала об этой встрече — он мне сказал. И я поняла, что пока вы с ним разговариваете... мне нужно поговорить с папой.
Тишина.
Свеча чуть потрескивала.
— Перед тем как сделать такой шаг, — добавила она тихо, — я должна была сначала с ним.
Мы молчали долго. Не неловко — просто каждый был в своём.
Я смотрела на папину полку. Достоевский, Пикуль, потрёпанный атлас автомобильных дорог СССР — он всегда брал его в машину, хотя навигаторы уже давно были у всех. Говорил, что бумажным картам доверяет больше.
— Каким он был? — спросила я вдруг.
Мама подняла взгляд.
— Папа?
— Да. — Я не знала, зачем спрашиваю — знала же. Но сейчас, в этой кухне, в пять утра, со свечой между нами, хотелось именно этого. — Расскажи мне. Не то, что я знаю. Что-то своё.
Мама смотрела на меня несколько секунд. Потом чуть улыбнулась.
— Он боялся собак, — сказала она. — Ты знала?
— Нет.
— Маленьких особенно. Больших не очень, а маленькие его пугали. Он никогда не признавался — делал вид, что просто не любит. Но я видела. — Она помолчала. — Однажды на даче соседская такса его покусала. Маленькая, рыжая. Он пришёл домой, сел, и я видела, что он белый весь. Говорит — ничего страшного. А сам руку прячет.
Я засмеялась. Тихо, но засмеялась.
— Ещё он плакал на фильмах, — сказала мама. — Только чтобы я не видела — выходил на кухню попить воды. Но глаза красные возвращался. Я никогда не говорила ему, что знаю.
— Почему?
— Потому что он бы перестал смотреть фильмы, — сказала она просто.
Я смотрела на неё.
— Мама, — сказала я тихо, — тебе без него было очень плохо?
Она не ответила сразу. Долго смотрела на свечу.
— Ты знаешь, что самое странное? — сказала она наконец. — Первый год — я почти не чувствовала. Как будто онемела. Ходила, делала что надо, звонила вам, готовила. А внутри — ничего. Пусто. — Пауза. — А потом, на второй год, накрыло. Вот тогда было по-настоящему плохо. Но вы уже решили, что я справилась — и я не стала переубеждать.
У меня что-то сжалось в горле.
— Мама...
— Не надо, Катя. — Она покачала головой. — Это прошло. Я не говорю, чтобы тебя обвинить. Просто — чтобы ты понимала.
— Чтобы я понимала что?
Она посмотрела на меня прямо.
— Что я знаю, что такое быть одной. По-настоящему знаю. И я знаю, что не хочу так больше. — Пауза. — Это моё право, Катя. Такое же, как твоё право беспокоиться.
Я кивнула. Не потому что со всем согласна. Просто это было правдой, и с правдой не спорят.
Рассвело незаметно.
Мы всё сидели — пили чай, говорили. Не про Николая — про папу, про дачу, про то лето когда Лёша сломал руку на старой яблоне и папа нёс его на руках до машины, хотя Лёше было уже двенадцать и он был тяжёлый. Про то как мама однажды сожгла весь урожай варенья потому что забыла и ушла в огород. Про маленькие вещи, которые и есть жизнь.
Когда в окне стало серо, я встала, чтобы идти.
И тут увидела конверт.
Он лежал на краю стола — я не заметила сразу, он был под мамиными руками. Простой белый конверт, без марки. Подписан от руки.
Я узнала почерк сразу.
Папин.
Крупный, с наклоном вправо, буква «а» всегда с петлёй — я видела этот почерк на тысяче открыток, списков покупок, записок на холодильнике.
— Мама, — сказала я медленно, — что это?
Она проследила мой взгляд. Взяла конверт, подержала в руках.
— Он написал мне письмо, — сказала она тихо. — За месяц до того, как совсем слёг. Когда ещё мог писать. — Пауза. — Попросил вскрыть, когда буду готова снова жить.
Я смотрела на конверт.
— Ты вскрыла его вчера?
— Да.
— Что там?
Мама молчала долго. Свеча догорела — за разговором мы не заметили, и теперь кухню освещал только ранний серый рассвет из окна.
— Катя, — сказала мама наконец, — он написал мне отпустить. Сказал, что если я нашла кого-то — значит, правильного. Что он доверяет мне. — Голос у неё стал чуть тише. — И что он рад.
Я стояла у стола и не знала, что сказать.
— Папа написал это за месяц до смерти, — сказала я наконец.
— Да.
— Откуда он мог знать, что ты...
— Не знал, — сказала мама. — Написал на случай. Потому что хотел, чтобы я была счастлива. Даже если его не будет рядом.
Я смотрела на конверт у неё в руках. На папин почерк. На букву «а» с петлёй.
И поняла вдруг, что не могу больше быть против.
Не потому что Николай меня убедил. Не потому что Лёша сказал «я за него». Не потому что Анна из Питера объяснила всё правильными словами.
А потому что папа — вот этой ручкой, вот этим почерком — сказал маме: живи.
Я взяла куртку. Обняла маму — крепко, дольше обычного. Она не удивилась. Обняла в ответ.
— Поедем вместе? — спросила я.
— Поедем, — сказала она.
Мы вышли на крыльцо вместе.
Утро было холодным, чистым, пахло мокрой землёй и яблоками — яблоня у забора всё ещё стояла, старая, кривая, та самая, с которой Лёша когда-то упал.
Я шла к машине и думала, что надо позвонить брату. Надо позвонить Николаю. Надо много чего.
Но сначала я обернулась и посмотрела на маму.
Она стояла на крыльце и смотрела на сад. Лицо спокойное. Не счастливое — именно спокойное, что глубже и честнее счастья.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то.
И тут мамин телефон — она наконец включила его — завибрировал. Раз. Другой. Третий.
Мама посмотрела на экран. Лицо изменилось — чуть-чуть, еле заметно. Так меняется лицо человека, когда что-то идёт не так.
— Кто это? — спросила я.
Она помолчала секунду.
— Питер, — сказала она.
— Анна?
— Нет. — Мама смотрела на экран. — Сын Николая.
Я замерла.
Мама взяла трубку.
— Да, — сказала она. — Я слушаю.
Я смотрела на её лицо — как оно менялось с каждой секундой. Как уходила утренняя тишина. Как возвращалось что-то, чего я не хотела там видеть.
— Хорошо, — сказала мама наконец. — Я поняла.
Нажала отбой. Стояла неподвижно.
— Мама. — Я сделала шаг к ней. — Что случилось?
Она медленно подняла взгляд.
— Николай в больнице, — сказала она тихо. — Ночью скорую вызвали.
Продолжение — в следующей серии.