Третьего февраля 1718 года Пётр Алексеевич составил указ капитан-поручику бомбардирской роты Григорию Скорнякову-Писареву: ехать в Суздаль, в Покровский монастырь, и в кельях бывшей жены государевой осмотреть все письма; буде найдутся подозрительные – опечатать и доставить в Преображенский приказ.
Через две недели Скорняков был в Москве, и в кипе суздальских бумаг лежали девять писем, писанных рукой майора Степана Глебова.
Я иногда перебираю в воображении эти девять листов, исписанных «цифирью», и думаю, как могло случиться, что обыкновенный суздальский служака стал героем самой страшной эпохи русской истории? Этих девяти писем, читатель, оказалось достаточно, чтобы решить участь русского дворянина.
Степан Богданович Глебов был ростом высок, волосом тёмен, лицом сдержан. Отец его, стольник Богдан Данилович, воеводствовал по сибирским городам в Тобольске да в Енисейске; человек был степенный, ничем не примечательный.
Сын пошёл по той же дорожке: с четырнадцати лет – стольник царицы Прасковьи Фёдоровны, при Петре – подпоручик Преображенского полка, после – майор. Жил скромно, в подмосковной деревне, в большой семье. Последняя собственноручная запись в его хозяйственной книге сделана десятого января 1718 года о поставке полтей ветчины из деревни в Москву.
Был наш герой человек тихий, обстоятельный, не из тех, кто гремит при дворе. И вот этого тихого помещика через два месяца после ветчинной записи возвели на помост посреди Красной площади!
Стольник царицы Прасковьи Фёдоровны, подпоручик потешного полка, майор петровской пехоты, помещик подмосковный, рекрутский набирщик – никто из родовитой Москвы не предсказал бы, что эта мирная биография завершится колом…
Но судьба распорядилась иначе, а помог ей в этом, как водится в России, случай – случай в виде рекрутского набора зимою 1709 года.
Майор Глебов был тогда послан из Москвы в Суздаль, в самую глубинку Владимирского края, набирать рекрутов в петровскую армию. Дело было обычное, скучное, мужицкое: считай, отбирай, гони.
Но в Суздале, в стенах Покровского девичьего монастыря, доживала свой век первая жена государева – Евдокия Фёдоровна Лопухина, в иночестве Елена. Пострижена была насильно в 1698 году, по возвращении Петра из Великого посольства; архимандрит, отказавшийся её постригать, угодил под стражу.
С тех пор – двадцатый год она сидела в Суздале, всё ждала: вдруг государь смилостивится, вернёт... Носила, между прочим, мирское платье, не монашеское.
Каково же было ей, читатель, когда в один прекрасный день в Покровскую обитель явился молодой высокий майор с тёмными глазами – не для службы Божией явился, а для рекрутского набора!
Связь их началась через духовника Лопухиной, протопопа Фёдора Пустынного, и через старицу Каптелину, женщину при келье. Восемь лет – с 1710 по 1718 – Глебов наезжал в Суздаль. Старицы Мартемьяна и Каптелина показывали потом под дознанием: «инокиня Елена пускала к себе днём и ночью, и Степан Глебов с нею обнимался и целовался, а нас или отсылали телогреи кроить к себе в кельи, или выхаживали вон».
В Суздале о греховной связи знали многие, шептались по торгам и рядам, но никто не доносил – боялись Лопухиных, ещё могла повернуться судьба. Сама Евдокия, доверяясь майору, писала ему «цифирью» – тайнописью, и в этих письмах просила его уйти с военной службы, добиваться места суздальского воеводы, чтобы быть всегда подле неё. Всего таких писем было девять.
Между тем над всей этой суздальской идиллией собиралась грозовая туча, и собирал её родной сын Лопухиной – царевич Алексей Петрович. К отцу-преобразователю он питал страх и ненависть, к новой жене Петра, Екатерине, – зависть, к её сыну Петру Петровичу – опасение.
В октябре 1716 года старый друг Петра, адмиралтейств-советник Александр Васильевич Кикин (он был некогда денщиком государя в Азовском походе!), встретил царевича в Либаве и убедил бежать в Австрию.
– Клобук не прибит к голове гвоздём, – говаривал Кикин с усмешкою. – Постригись, переживи отца, а там и снимешь!
Алексей бежал в Вену, оттуда в Неаполь, в замок Сант-Эльмо, что высится над Неаполем и глядит на Везувий через залив. Туда и явились за ним тайный советник Пётр Толстой и капитан-поручик Александр Румянцев – ласкою и угрозою вытребовали обратно.
В январе 1718 года царевич вернулся, в феврале отрёкся от престола, и тут-то Пётр и спустил с цепи свой розыск.
В подвалах новоучреждённой Тайной канцелярии царевич сознавался на Кикина, на Афанасьева, на духовника Якова Игнатьева, на ростовского епископа Досифея, на тётку свою царевну Марью Алексеевну, на дядьёв Лопухиных, на мать-инокиню. Имена сыпались как горох!
В начале февраля 1718-го Скорняков-Писарев уже скакал в Суздаль арестовать бывшую царицу. Застал её, как мы помним, в мирском платье и обнаружил в церкви монастыря поминальные записи, где её называли «великой государыней» Евдокией.
Сие было уже чистое «слово и дело»…
А восьмого февраля 1718 года в подмосковную деревню Глебова приехал гвардии капитан Лев Измайлов с тремя солдатами. Майора взяли молча, посадили в возок, повезли в Москву прямо в Преображенский приказ, в страшный застенок князя Ивана Ромодановского.
Тут и началось то, чего эпоха не забыла. Пётр взялся за майора лично:
– Кто заодно с тобою, Степан Богданович? Кого ты с инокинею Еленой умышлял на меня? Сказывай!
– Никого, государь. Любил и только.
– А не лжёшь ли, шельмец?
– Не лгу, государь. Бог свидетель.
И пошёл страшный допрос. Многократно заводили майора в застенок и всякий раз он выходил оттуда молча. Чего только не было: и дыба, и кнут — обыкновенный набор тогдашнего розыска. Подробности не для нашего пересказа.
Австрийский дипломат Плейер отписывал тогда в Вену императору Карлу: «майор Степан Глебов, тяжко пытанный кнутом и огнём, ни в чём не сознался». Не сознался ни в каком заговоре, признал лишь одно: любил, жил «блудно», писал письма. И только…
Возможно ли, читатель, чтобы человек XVIII века, обыкновенный армейский майор, выдержал такое?
Дознание за дознанием и ни одного слова? Я перечитываю протоколы Преображенского приказа и не могу отделаться от мысли, что выдержать сие сильнее любого античного героя…
Двадцатого февраля в застенке состоялась очная ставка майора с инокиней Еленой. И тут произошло то, чего Пётр, видимо, не ожидал. Они не запирались. Стояли друг против друга, и каждый признавал то, в чём не было сомнения: была любовь.
Лопухина после написала государю слёзное письмо, всё повинилась и просила прощения у государя. Глебов же не повинился ни в чём, кроме связи.
По преданию, записанному в апреле 1731 года англичанкой леди Рондо со слов очевидцев, изнурённый дознаниями майор плюнул царю в лицо и сказал, что не стал бы и говорить-то с ним, кабы не считал долгом своим оправдать царицу Евдокию.
Было ли так буквально, или это легенда послепетровского века, когда героев Петровой ревности уже разрешалось вспоминать с уважением, не знаем. Но что осталось в архивных бумагах достоверно – Глебов не выдал никого! Ни одного имени из круга Лопухиной. Сколько ни заводили в застенок – ни одного признания «по делу».
Четырнадцатого марта 1718 года вышел приговор: казнь через посажение на кол.
Пятнадцатого марта, в полдень, на Красной площади Москвы построили помост. Стоял двадцатиградусный мороз – по другим свидетельствам, тридцатиградусный.
Ганноверский резидент Фридрих Христиан Вебер, глядя из окон своей фактории, насчитал на площади двести, а то и триста тысяч народа. Привезли Глебова на санях и возвели на помост. Пётр повелел оставить ему полушубок и шапку – дабы не угас раньше срока от стужи. Подле помоста стояла другая телега. На ней сидела закутанная женщина в монашеском платье – инокиня Елена. Два солдата держали её за голову, чтобы не отвернулась, чтобы глядела до конца. Так велел царь.
Глебов держался четырнадцать часов. Не закричал, не запросил пощады. Перед самым концом к нему допустили священника, и он принял исповедь и причастие.
На рассвете шестнадцатого марта его не стало. Тело его не получило последнего обряда — снесли в общую кучу, к расстриженному владыке Досифею, протопопу Фёдору Пустынному, певчему Журавскому и прочим осуждённым, казнённым в тот же день на Красной площади. Места погребения Глебову не дали.
И вот теперь, читатель, последний поворот этой истории – тот поворот, ради которого только и стоит рассказывать о таких людях…
Жизнь распорядилась так: через четыре месяца после Красной площади, двадцать шестого июня 1718 года, в каземате Петропавловской крепости не стало царевича Алексея – извела его Тайная канцелярия дознаниями.
Через семь лет, в январе 1725 года, в Зимнем дворце сам Пётр Алексеевич ушёл от земных дел, и на помосте не оказалось уже ни одного из его врагов… А инокиня Елена пережила своего возлюбленного на тринадцать лет!
В 1725-м Екатерина приказала перевезти её из Ладоги в Шлиссельбург – содержать как государственную преступницу под именем «известной особы», номер первый в крепости.
Но в 1727-м её внук Пётр II занял престол, и Меншиков, ещё в силе, перевёз бабушку в Москву, в Вознесенский монастырь, что в Кремле, всё ещё под караулом; повидаться с внуком ей не позволил.
А уж в сентябре того же 1727 года, после падения Меншикова, сам Пётр II освободил бабушку и поселил её с почестями и большим содержанием в Новодевичьем монастыре.
При дворе Анны Иоанновны с ней обращались как с царствующей особой… И отошла она в Новодевичьем двадцать седьмого августа 1731 года пережив мужа, сына, внука и мужчину, который ради неё пошёл на эшафот.
Имя Степана Богдановича Глебова не носит ни одна улица, ни одна площадь России. Места погребения у него нет, портретов не сохранилось, в дворянской родословной он вычеркнут… Только в архивах Преображенского приказа лежат пожелтевшие листы протоколов восьми допросов, в венском посольском архиве – донесения дипломата Плейера, в записках англичанки леди Рондо – строки про плевок в лицо государю…
Согласимся, читатель: вот, пожалуй, и весь памятник суздальскому майору, который один-единственный в этом великом и страшном розыске не выдал никого…