Светлана пришла в кафе у Чистых прудов без опоздания, для неё это было нормально, для меня до сих пор подвиг. Мы не виделись месяцев восемь, наверное. Она поставила сумку на соседний стул, встряхнула волосами, они сами легли как надо, пышно и как-то небрежно-правильно, и сказала:
— Варь, ты хорошо выглядишь. Устала?
Вот так всегда. Спрашивает как ни в чём не бывало. А я смотрю на её волосы и думаю: три дня не мыла, это точно. Мне бы три дня — и даже на работу выйти стыдно.
Мы дружим с детского сада. Светлана мне как сестра, и я её люблю. Но есть три вещи, которым я завидую в ней, и не только в ней, в разных женщинах, которых встречаю в этом городе, уже двадцать лет. Может, больше. По-белому завидую, понятное дело. Но завидую.
Волосы, которые сами знают, что делать
Светланины волосы, это отдельная история. Густые, чуть вьющиеся, тёмно-каштановые. Она кладёт их в пучок прямо за столиком, пока мы разговариваем, двумя движениями, и готово. Как будто так и задумано. Лак не нужен, шпилек не сыплется, ничего не торчит.
Мне для такого эффекта нужно минут сорок и половина содержимого полки в ванной.
Я мою голову каждый день. Точнее, мою, но ещё не гарантия. Бывает, помою, высушу, даже уложу, выйду из ванной, а через час уже всё как будто само выдохлось. Стоит к окну встать, и вот оно, то, что мама называла «ветер погулял».
Года три назад перед важной встречей в офисе на Тверской, новый клиент, хотелось выглядеть прилично, я встала на полтора часа раньше. Уложила. Потратила на укладку двадцать минут и полбаллона лака. Вышла на улицу. Ветер. К офису дошла с чем-то среднем между причёской и воробьиным гнездом. Коллега Геннадий встретил у лифта и ляпнул: «Ты как с пляжа». Не с пляжа, Геннадий. Я с войны.
У Светланы третий день без мытья выглядит как первый после салона. Один раз призналась: «Слушай, я вообще редко мою. Муж всегда спрашивает: тебя что, в парикмахерской помыли?» Ну. Вот именно. В чужих руках ломоть велик, мне с детства говорила бабушка Нина Михайловна. Сейчас стою рядом со Светланой, смотрю на её пучок и думаю: правда. Точнее не скажешь.
Я пыталась бороться. Годами. Меняла шампуни один за другим, читала про pH-баланс, про «жирность у корней» и «сухость на концах», оказалось, это называется «смешанный тип», что переводится как «нельзя угодить». В тридцать восемь поняла: у меня такие волосы. Это не кризис, это просто факт. Но завидовать не перестала.
Кожа, которой хватает умывалки
Лет пять назад, в очереди к дерматологу в городской поликлинике на Коломенской, я разговорилась с женщиной. Ей было лет пятьдесят, короткие серые волосы, никакой косметики. Кожа ровная, матовая, с хорошим цветом, такая, что смотришь и не понимаешь, что на ней происходит, почему она выглядит именно так.
Я не выдержала:
— Простите, вы что используете для ухода?
Она удивилась. Не притворно, по-настоящему.
— Ну, мыло. И крем — но так, иногда.
Я на неё посмотрела и не нашла что ответить. У меня на туалетном столике к тому моменту стояло двадцать семь предметов. Я однажды пересчитала. Двадцать семь: сыворотки, кислоты, тоники, масло для кожи вокруг глаз, отдельное, не то, что для лица. Без этого на следующий день выгляжу так, что муж спрашивает, не заболела ли.
Муж, кстати, однажды зашёл в ванную, пока я всё это разворачивала перед сном, и спросил с порога: «Это хирургическая подготовка?» Примерно так и есть, да.
А она, мыло и иногда крем. Потом мы стояли в очереди ещё минут двадцать, и она рассказывала про внуков, про дачу в Малаховке, про то, как они с мужем собираются осенью в Питер. Обычная жизнь. Кожа просто не требует от неё времени. А у меня только вечерний уход занимает полчаса.
Кое-что с возрастом стало проще: я разобралась, что мне подходит, лишнего больше не покупаю. Ну, почти. Бывает, конечно, купишь что-то «просто попробовать», потом оно стоит на полке и смотрит. Но системы больше нет, раньше я к каждому средству подходила как к эксперименту, теперь как к обязательному лекарству.
Та женщина из поликлиники не думает об этом вообще. Вот в чём разница. Не лучше и не хуже, просто другая исходная точка.
Лицо, которому верят сразу
Третья вещь, которой я завидую в других городских женщинах, связана не с волосами и не с кожей. Есть женщины, у которых выражение лица по умолчанию открытое. Немного любопытное, чуть улыбчивое. Такое, что незнакомый человек в автобусе сам начинает разговор. Кассирша в Пятёрочке говорит «вы такая приятная», хотя ни слова ещё не сказали.
Я не из этих женщин.
У меня лицо, которое мама называет «строгим», подруга Катерина, «официальным», а Геннадий, которого я упоминала выше, первые полгода думал, что я его терпеть не могу. Я его терпела отлично, просто так выгляжу.
Дочь говорит, это называется «суровый покой». Ну и ладно. Суть в том, что люди видят меня впервые и на всякий случай держатся подальше. Хотя со мной, честно, очень удобно: не лезу в чужие дела, не передаю лишнего, умею молчать когда надо. Просто по лицу этого не читается.
Одна моя знакомая, Лариса с работы, выходит из лифта, и вахтёрша Маргарита Семёновна уже улыбается. Мне скажет «здравствуйте» — и без улыбки. Мы в одном здании работаем шесть лет. Однажды я специально попробовала улыбнуться на входе, прямо от дверей. Маргарита Семёновна посмотрела на меня настороженно и спросила: «Вы хорошо себя чувствуете?»
Лариса входит — у людей лица светлеют. Я вхожу — лица становятся озабоченными.
Мне однажды объяснили, что дело не в красоте лица, а в том, как человек держит мышцы вокруг глаз. Расслабленные, открытое выражение. Напряжённые, суровое. Я попробовала расслабить. Ходила неделю с видом человека, которому слегка нехорошо. Дочь спросила, не голова ли болит. Бросила эту затею.
Но вот что открылось мне не сразу, а где-то после сорока пяти, когда я перестала злиться на себя за всё вышеперечисленное.
У меня тоже кое-что есть.
Я умею разговаривать с незнакомыми пожилыми людьми, и они чувствуют, что их слышат. В очередях ко мне тянутся сами: просят подержать место, рассказывают про внуков. Со строгим лицом, и всё равно тянутся. Видимо, что-то другое работает.
Я не боюсь города. Москву знаю не как карту, а как себя: где в мае пахнет сиренью, на каком рынке брать зелень без очереди, куда пойти в дождь, чтобы не промокнуть и выпить нормального кофе. Дочь приезжает в гости и говорит: «Мам, как ты тут ориентируешься, я бы заблудилась». А я просто хожу, уже двадцать лет одними и теми же улицами, и за это время город стал своим. Это никакая не красота, но это тоже что-то моё.
И ещё, я умею находить хорошее в некрасивом. В облезлой штукатурке у Таганки, в разношёрстных шторах соседки, в старом кресле, которое муж хочет выбросить уже третий год. Светлана иногда говорит: «Варь, ты всё украшаешь». Может быть. Может, это и есть моя сверхспособность, видеть красоту там, где другие видят только ремонт.
Так что завидую. Но уже не так, как в тридцать: спокойнее, без зуда. И вечером ставлю чайник, а не пересчитываю флаконы на полке.
Правильно ли держаться за своё, если другим от природы дано явно больше, или лучше не сравнивать вообще? Я выбрала держаться за своё, и за двадцать лет ни разу не пожалела. Если история отозвалась, подпишитесь: я пишу о том, о чём городские женщины за сорок пять чаще думают, чем говорят.