Виктор положил «Аргументы и факты» на угол стола и сел. Молча. Надежда принесла из кухни запеканку, картофельная, с луком, на ужин что есть. Будильник «Янтарь» на подоконнике показывал четверть восьмого.
— Надь, — сказал он, не глядя на тарелку. — Я хочу сдать кровь. На отцовство.
Надежда поставила блюдо так, что оно звякнуло о столешницу. Виктор наконец посмотрел на неё и тут же отвёл взгляд.
— Что? — спросила она тихо.
— На отцовство. Чтобы знать точно. — Он помял край газеты. — Таня... ты видишь, Надь. Она не похожа ни на меня, ни на тебя. Тёмная, кудрявая. А у нас...
— У нас что? — Надежда опустилась на стул напротив. — Светлые? Так я говорила — в мою бабку Луцию. Или забыл?
— Не забыл. — Виктор потёр шею. — Просто на заводе разговоры. Мужики в «АиФ» читали про больничные путаницы. Девяносто второй год, роддомы. Ошибки. — Он запнулся. — Я сначала не слушал. А потом стал замечать.
— Замечать что?
— Не знаю. Просто не выходит из головы.
Надежда долго смотрела на мужа. Он теребил газету, не поднимая глаз, растерянный, не злой. Это было, пожалуй, хуже злого.
— Хорошо, Вить. Тогда и я сдам тест. На материнство.
— Что?
— На материнство, — повторила она. — Если уж разбираемся. Может, и я не её мать, если в роддоме напутали? Вместе проверим.
Виктор долго молчал. Будильник тикал. Из комнаты доносился смех Тани, она что-то мастерила из обрывков газеты, ещё не зная, что разговор шёл о ней.
— Надь, я не сомневаюсь в тебе, — сказал он наконец.
— Понятно. Только в Тане.
Он не ответил. Положил себе запеканки. И они ели молча.
На следующий день Зоя Романовна ворвалась с лестницы без звонка, она жила этажом ниже и считала, что соседская дверь для неё не преграда.
— Надь! — Она бросила на табурет хозяйственную сумку. — Оля вчера у лифта сказала, что папа с мамой поспорили. Про Таню. Ты мне объясни.
Надежда стояла у окна. Во дворе Таня кружила вокруг клумбы с одуванчиками, тёмные кудри по плечам, смеётся, что-то кричит кошке соседей.
— Виктор хочет сдать кровь, — сказала Надежда.
— Кровь?! — Зоя всплеснула руками. — Надь, ты что, терпишь это? Он тебя унизил. Гони его.
— Зой, он не враг мне. Испугался.
— Испугался! И ты будешь молча терпеть? Такие слова не прощают. Это я тебе говорю.
В прихожей прогремел ключ. Лидия Павловна, Надина мать, вошла, поставила у порога авоську, посмотрела на дочь.
— Зоя позвонила. Правда, что ли?
— Мам.
— Нет, ты мне скажи. Правда, он хочет тест?
— Правда.
Лидия Павловна тяжело опустилась рядом с Зоей.
— Вот же... — она пощёлкала пальцами в воздухе, подбирая слово. — Надюша, ты должна ему объяснить. Чётко. Либо доверяет, либо — до свидания.
— Мам, не начинай.
— Всё «не начинай». — Лидия Павловна взяла со стола кружку, поставила обратно. — Тогда слушай меня. Ты мать. Ты рожала. Я тебе компот в роддом носила. Скажи ему это.
— Он знает, — сказала Надежда.
— Знает, да замечает!
Надежда посмотрела в окно. Таня уже нашла где-то палку и тыкала ею в землю, что-то искала. Кудри летели.
— Я разберусь, — сказала Надежда. — Сама.
Про лабораторию Виктор разузнал через бывшего армейского приятеля, который работал судмедэкспертом в Рязани. В Москве была контора, которая делала молекулярный анализ, новое дело, почти никто в городе не слышал. Нужно было сдать кровь у здешнего врача, образцы отправить в Москву заказным письмом, в специальном контейнере, и ждать конверта с результатами. Три-четыре недели.
Виктор позвонил ещё раз, уточнить цену, на случай, если ослышался. Нет, сорок пять тысяч. Чуть меньше Надиной учительской зарплаты за месяц. Он заплатил, не сказав, откуда деньги.
В пятницу они вместе поехали в небольшой кабинет на проспекте Ленина. Молодой врач в белом халате объяснила порядок, взяла кровь у обоих, выдала квитанцию. Виктор всю дорогу туда и обратно смотрел в окно троллейбуса. Надежда держала сумку на коленях и думала о том, что завтра надо проверить тетради четвёртого «Б», суббота, а она ещё не взялась.
Конверт с образцами ушёл в Москву в понедельник. Надежда написала адрес сама, Виктор попросил её, потому что у него был мелкий почерк и он боялся, что разберут неверно.
Три недели превратились во что-то плотное и тихое.
По утрам Виктор уходил на тарный завод раньше обычного. По вечерам, сидел на кухне с чаем, смотрел за окно. Оля заметила первой (ей было девять лет, и она замечала всё). Однажды за ужином Таня расхохоталась, запрокинув голову, рассыпав по плечам тёмные кудри, Виктор резко отвёл взгляд в тарелку. Оля посмотрела на мать. Надежда чуть качнула головой: не сейчас.
Вечером, когда девочки спали, Надежда подошла к Виктору у мойки.
— Вить. Ты боишься смотреть на неё?
Он стоял спиной, держал кружку под струёй.
— Не боюсь.
— Боишься. Я вижу.
Он выключил воду. Повернулся, вытер руки полотенцем.
— Надь, давай не сейчас.
— А когда? Когда конверт придёт?
— Я не знаю, что со мной. — Он смотрел в сторону. — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Но вот не выходит.
— Что не выходит?
— То, что я мог ошибиться. Понимаешь? Не в тебе — в себе. Что мог пропустить что-то важное и не заметить.
Надежда помолчала. Потом сказала:
— Если ошибаешься в нас, Вить — это куда страшнее любого теста.
Он не ответил.
Но ночью она слышала, как он ворочался до третьего часа. Это было лучше, чем молчание.
Конверт из Москвы пришёл через двадцать два дня. Заказным. Надежда расписалась, принесла на кухню, поставила на середину стола.
Виктор смотрел на него, как на что-то живое.
— Открывай, — сказала она.
— Ты не хочешь сама...
— Открывай, Вить.
Он взял конверт, разорвал бумагу. Вынул лист. Читал молча. Надежда смотрела не в бумагу, на его лицо.
Сначала ничего. Потом переносица сжалась. Потом он прочитал вслух, почти беззвучно:
— Она наша. — Голос был странным. — Таня. Я... Надь, она наша.
Надежда кивнула.
— Я знала, Вить.
Он опустил лист. Медленно. Закрыл лицо ладонями, не плакал, просто молчал. Потом убрал руки. Посмотрел на неё.
— Прости. Я дурак.
Надежда положила ладонь ему на плечо. Не победительницей, просто так.
— Ничего.
— Нет, не ничего.
— Ничего, Вить. — Она чуть улыбнулась. — Ты заплатил сорок пять тысяч за бумажку. Считай, загладил.
Он посмотрел на неё, и засмеялся. Не громко, но по-настоящему. Впервые за три недели.
За окном во дворе Таня кричала что-то кошке соседей, и кошка не реагировала.
В субботу Надежда позвала всех на ужин. Лидию Павловну. Зою с мужем Колей. Купила курицу, нажарила котлет. Зоя пришла с готовым лицом, того же, что три недели назад. Лидия Павловна, при причёске и серёжках, с решительным взглядом человека, который пришёл говорить правду.
Они сели. Виктор разлил компот по кружкам. Таня вертелась у стола, требуя котлету первой.
После первого тоста Лидия Павловна поставила кружку.
— Виктор, — начала она. — Ты понимаешь, что ты наделал? Надя тебе мать детей. А ты...
— Лидия Павловна. — Виктор поднял руку. Говорил спокойно, без злости. — Я понимаю. И перед Надей извинился. Она знает. Но вот что я вам скажу: вы обе объясняли ей, что нужно было требовать, кричать, ставить условия. А она выбрала иначе. И я рад, что выбрала она, а не вы.
Зоя прищурилась.
— Значит, всё хорошо теперь?
— Значит, хорошо, — ответила Надежда.
В этот момент с улицы прибежала Таня, растрёпанная, с венком из одуванчиков в руках. Протянула матери:
— Мам, примерь!
Надежда надела венок. Посмотрела на Виктора. Он смотрел на Таню, уже без того взгляда вбок, тихо и прямо.
— Пусть хоть рыженькой вырастет, — сказала Надежда. — Это наша Танечка.
Таня не поняла, засмеялась и убежала обратно во двор.
А Лидия Павловна налила себе ещё компоту и больше не говорила ни про уважение, ни про требования.
Промолчали бы вы или всё-таки устроили скандал с самого начала? Я думаю, что обе правды здесь живые, и та, что выбрала Надежда, и та, что советовали подруга с матерью. Только результат у каждой свой. Подпишитесь на канал: здесь каждый день такая история, про выбор, который не виден снаружи, но решает всё.