«Денег нет, но вы держитесь»: тайные хроники человека, который успел переименовать милицию, заснул лицом в Олимпиаду, проиграл в хоккей финнам и до сих пор пытается понять, кто и зачем стёр его любимый плейлист в айподе.
Вместо пролога. Как я потерял девять килограммов, но не нашёл себя
В медицине есть «синдром самозванца» — это когда ты сидишь на шикарном казенном стуле и панически ждешь, что сейчас зайдет охрана, положит руку на плечо и скажет: «Дима, кончай притворяться. Ну какой ты лидер ядерной державы? Ты обычный доцент юрфака, который слишком долго засиделся в гостях. Освобождай кресло для старших».
В 2020 году, когда меня аккуратно, как треснувшую кружку с олимпийским мишкой, переставили с поста премьер-министра на специально выдуманную должность заместителя председателя Совета Безопасности, я внезапно похудел на девять килограммов. Все заметили. Даже те губернаторы, которые обычно смотрят исключительно на цвет моего галстука, чтобы угадать настроение Кремля.
— Ого, Дмитрий Анатольевич! — заискивающе шептали они в кулуарах. — Вы в потрясающей форме! Секретная диета? Бадминтон по три часа в день?
— Нет, — честно отвечал я. — Синдром самозванца. Отличный, юридически выверенный способ сбросить вес: минус два политических статуса за один присест.
Звучит солидно, да? Зампред Совбеза. Как титул в фэнтези-саге: «Хранитель Северных Врат, Смотритель Южных Ключей, Тот, Кто Сидит Слева от Главного Бункера». На деле это означает: кабинет этажом ниже, ковер чуть жиже, а телефон спецсвязи звонит в основном тогда, когда в приемной Шефа проливают кофе на пульт и задевают кнопку вызова. Зато у меня появился жесткий график: в Кремль — по средам, на спорт — по пятницам, в Telegram — глубокой ночью, когда санитары политического процесса уже засыпают. Девять килограммов ушли, но свято место пусто не бывает — их место заняла чистая, как вологодская водка, ночная публицистика.
Продолжение первого и второго дневника:
Дневник Дмитрия Медведева: почти президент, почти мем
Второй Дневник Дмитрия Медведева: Почти президент. Почти автор. Почти правда
Глава 15. О сочинском анабиозе, или Как я проспал импортозамещение
В интернете меня упорно считают роботом за способность впадать в глубокий анабиоз прямо под прицелом телекамер. Понимаете, главная трагедия чиновника в России — тебе запрещено моргать медленнее, чем работает затвор камеры кремлевского пула. Обычный гражданин может прикрыть веки в метро, на лекции по марксизму или на семейном ужине под рассказы тещи про кабачки — и это назовут усталостью. Но когда глаза закрывает Дмитрий Медведев на открытии Олимпиады в Сочи в 2014 году — это тут же объявляют началом системного кризиса исполнительной власти.
7 февраля 2014 года. Ложа почетных гостей стадиона «Фишт». Вокруг меня сидит весь наш истеблишмент, от которого за версту пахнет неосвоенными миллиардами и дорогим парфюмом. На поле зажигаются гигантские декорации, и тут пятое олимпийское кольцо намертво заклинивает. Оно наотрез отказалось раскрываться. Я посмотрел на него сквозь дремоту и подумал: «Господи, как метафорично. Чистый Минэкономразвития. Четыре пункта отчета как-то нарисовали, а на пятом — самом дорогом — система выдала ошибку доступа».
И тут меня выключило. Музыка орала так громко, что превратилась в колыбельную, а кресло под мягким местом было таким удобным, словно его спроектировали специально для демонстрации вечной стабильности. Я закрыл глаза всего на четыре секунды! Клянусь, на четыре! Но режиссер трансляции — этот гений визуального саботажа — поймал именно это мгновение.
На следующий день телефон разрывался. Ближе к обеду позвонил Сам. Голос сухой, как отчет Росстата:
— Дима, привет. Ну как, выспался? Нам тут только спящего правительства для полного счастья не хватало.
— Владимир Владимирович, — бодро соврал я. — Я не спал. Я анализировал визуальный ряд церемонии сквозь призму внутреннего восприятия, чтобы не отвлекаться на внешние раздражители.
— Анализатор, — вздохнул он. — Ты бы хоть для вида челюстью двигал, а то в министерствах решили, что у нас в стране окончательно наступил час сурка и можно вообще не приходить на работу.
Я положил трубку и понял: сон — это единственное место в РФ, где тебя не могут перевести на другую должность без твоего ведома. Там я снова подписывал указы о часовых поясах, а Стив Джобс лично приносил мне чертежи Сколково, в котором вместо котлована и уголовных дел цвели эльфийские яблони.
Глава 16. Гранитная геометрия, или Почему 2007-й год ушел по собственному желанию
Если моя фраза про деньги стала моим проклятием, то цитата про гранит — это памятник всей нашей законодательной системе. 2011 год, заседание Комиссии по модернизации (будь она неладна). Какой-то региональный начальник начал мямлить, оправдываться и назвал свой нелепый лепет «всего лишь репликой». И тут во мне проснулся строгий преподаватель римского права из СПбГУ. Я постучал ручкой по столу и выдал на камеру: «Моя не реплика уже, а приговор. Реплики у вас. А то, что я говорю, в граните отливается».
Чиновники в зале замерли так, словно их прямо там, вместе с галстуками и часами, превратили в каменных горгулий на стенах министерства. Я и сам испугался — гранит материал холодный, тяжелый, им обычно другие вещи мостят. Но лицо удержал. Великая держава все-таки.
А чуть позже на том же заседании кто-то из системных либералов тоскливо завел старую песню: «Вот бы вернуть условия 2007 года… Нефть по сто, доллар по двадцать шесть, инвесторы в очередь стоят…».
Я посмотрел на него с высоты своего четырехлетнего величия и озвучил главную математическую формулу российской действительности:
«Никто никогда не вернется в 2007 год, потому что на дворе уже 2011-й».
И ведь какая точность прогноза! Сейчас, из 2026 года, когда наша великая экономика пытается обновить прошивку через три параллельных импорта, а шотландский виски доставляется мне в коробках со штампом «Краснодарский чай», я понимаю: 2011 год тоже был раем. Но у нашего исторического поезда нет заднего хода. Мы уверенно летим вперед, даже если рельсы перед нами закончились еще три станции назад.
Помню, как мне тогда принесли первые графики выборов с какими-то фантастическими процентами. У меня аж похолодело внутри. Не от гордости, а от понимания, что в эту арифметику не поверит даже калькулятор. Я потянулся к телефону, хотел набрать Центризбирком и сказать: «Слушайте, ну нарисуйте хотя бы шестьдесят два, зачем так грубо-то?». Но трубка ожила сама.
— Дима, не дёргайся, — раздался спокойный голос. — Это стабильность.
— А если это пороховая бочка с фитилем? — спросил я.
— Бочка — это когда у нас сорок процентов. А когда восемьдесят — это монолит. Иди спать.
Я не пошел спать. Я написал пост в Твиттер про «честные выборы». Через минуту прибежал бледный Антон: «Дмитрий Анатольевич, умоляю, удалите, там уже из аппарата кричат!». Я удалил. Но скриншоты остались. Тогда я понял главный закон цифровой России: кнопка «удалить» не стирает компромат, она просто делает его эксклюзивным.
Глава 17. Великое переименование, или Господин полицейский в вытрезвителе
Знаете, в чем разница между юристом-теоретиком и реальным реформатором? Теоретик думает, что если изменить диспозицию статьи в законе, изменится поведение нации. А практик знает: если переодеть козу в шиншилловую шубу, она не перестанет капусту воровать, она просто станет козой с претензией.
В 2011 году мне критически хотелось оставить след в истории. Убрать из лексикона это мрачное, пахнущее брезентом и дефицитным табаком советское слово — «милиция».
— Владимир Владимирович, — сказал я за чаем, покручивая в руках свежий айфон. — Надо менять вывеску. Милиция — это же ополчение, самодеятельность. Нам нужен европейский лоск, правовое государство. Пусть будут полицейские. И обращение — «господин полицейский». Звучит?
Владимир Владимирович посмотрел на меня так, будто я предложил заменить портреты в кабинетах на репродукции Энди Уорхола. Отпил чаю, выдержал свою фирменную паузу и произнес:
— Дима, ты их хоть мушкетерами короля назови, главное, чтобы они показатели по раскрываемости вручную не дорисовывали. А «господин полицейский» где-нибудь под Сызранью… Ну, попробуй. Бюджет на переаттестацию я подпишу.
И мы попробовали. Потратили миллиарды. Содрали со стен тысячи вывесок «Дежурная часть», перекрасили машины в серебристый цвет. Дизайнеры разработали новую форму — темно-синюю, строгую, почти нью-йоркскую. Я лично шевроны осматривал! Мне казалось, что вместе с новой качественной тканью под кожу этим людям проникнет дух Habeas Corpus Act и уважения к правам человека.
Спустя месяц после старта реформы еду я инкогнито по Подмосковью. Тормозит машину майор. Форма сидит идеально, пуговицы блестят, как мои туфли на инаугурации. Он подходит к окну, видит мою физиономию, бледнеет, но строевая реакция берет верх. Он вытягивается во фрунт и как заорет:
— Здравия желаю, товарищ… то есть, это… Господин Президент! Разрешите доложить: правонарушений на вверенном участке не зафиксировано, но на ремонт служебного УАЗа денег нет, так что вы держитесь там!
Я закрыл окно. Внутри меня тихо рыдал маленький, беззащитный магистр права. Буквы на машинах поменялись, форма прилипла, а казенный УАЗ как тек маслом на асфальт в 2007-м, так и продолжал течь в 2011-м. Потому что дух отечественного постового — он, знаете ли, крепче любого гранита. Его синей тканью не задушишь.
Глава 18. Потерянный рай, или «Руссиано» против здравого смысла
Раз уж мы заговорили об инновациях, нельзя не вспомнить 2016 год и мое личное лингвистическое достижение, которое до сих пор висит в меню каждой второй приличной кофейни от Калининграда до Владивостока.
Заседание Евразийского межправительственного совета. Все сидят сонные, уставшие от обсуждения пошлин на тракторные прицепы. Белорусский коллега заказывает кофе и говорит: «Мне, пожалуйста, американо». И тут меня перекликнуло. Мы тут строим великий экономический блок, импортозамещаем всё — от сыра до гвоздей, а премьер-министры союзных государств до сих пор пьют напиток, названный в честь нашего главного геополитического оппонента!
— Слушайте, — говорю я на всю делегацию, — американо звучит совершенно неполиткорректно. Давайте переименуем его в «руссиано».
В зале повисла такая тишина, будто я предложил перенести столицу Белоруссии в Бобруйск. Баристы на кофе-брейке судорожно начали переклеивать ценники скотчем. На следующий день все либеральные СМИ вышли с заголовками: «Премьер решил главную проблему российской экономики».
Я пришел домой, налил себе чашку обычного растворимого кофе и подумал: «Дима, ну почему всё, к чему ты прикасаешься с благими намерениями, превращается в анекдот?». Я ведь хотел как лучше — поднять национальную гордость, показать зубы коллективному Западу хотя бы на уровне кофейного зерна. А в итоге получился бренд, под которым теперь продают пережженную бурду в привокзальных ларьках. Великая страна, великие масштабы: хотели создать свою Кремниевую долину, а создали «руссиано» с привкусом стабильности.
Глава 19. Время вперед, или Как я украл у страны два часа жизни
Еще один пункт моей личной модернизации, за который мне до сих пор шлют проклятия все коровы и жаворонки нашей необъятной Родины — это реформа часовых поясов. В 2011 году мне показалось, что Россия слишком много спит и тратит слишком много дорогой электроэнергии. Я решил: хватит крутить стрелки туда-сюда, как на старых карманных часах. Пусть у нас всегда будет лето! Вечное, суверенное, утвержденное указом Президента лето.
Мы сократили количество часовых поясов с одиннадцати до девяти. Чувствуете размах? Одним росчерком пера я приблизил Владивосток к Москве на целых два часа! Настоящее чудо картографии. На совещании я гордо докладывал: «Это повысит управляемость страной и спасет россиян от стресса».
Правда, через неделю выяснилось, что Самара категорически не хочет жить по московскому времени, потому что у них темнело в три часа дня, а жители Камчатки вообще перестали понимать, какой сегодня день недели. Но хуже всего пришлось коровам. Мне прислали официальный, скрепленный гербовой печатью отчет из Министерства сельского хозяйства, где черным по белому было написано: «В связи с ремонтом часовой матрицы и отменой перехода на зимнее время надои упали на 12%, так как крупный рогатый скот отказывается синхронизироваться с указами Президента РФ».
Владимир Владимирович тогда встретил меня в коридоре, хитро прищурился и говорит:
— Дима, ты зачем у коров два часа украл? Они теперь на дойку не выходят, требуют вернуть всё как при дедушках было.
— Владимир Владимирович, это адаптационный период, — оправдывался я. — Скоро они привыкнут к модернизационному ритму.
— Ну-ну, — заметил он. — Смотри, если они к выборам не адаптируются, у нас вместо молока в бюллетенях будет протестное голосование.
Через пару лет реформу, конечно, тихо свернули и вернули зимнее время назад. Но я до сих пор горжусь этим моментом. Кто еще в истории человечества мог безнаказанно двигать время по территории в одну седьмую суши? Только боги, темные маги и юристы с хорошей фантазией.
Глава 20. Феномен двух часов ночи, или Поэзия тяжелого слога
Теперь давайте начистоту о том, что волнует филологов и международный комитет Госдумы гораздо больше, чем весь наш многострадальный Гражданский кодекс — о моем Telegram-канале. Точнее, о том лингвистическом взрыве, который произошел во мне за последние годы.
Недавно мне принесли распечатку: какой-то доцент умудрился защитить диссертацию на тему моей стилистики. Эксперты ищут там скрытые смыслы, тайные сигналы башням Кремля и геополитические маркеры. А там нет маркеров. Там есть только одиночество, китайский планшет и триста тысяч знаков ярости без пробелов.
Раньше, в период Твиттер-оптимизма (2008–2012 гг.), я изъяснялся как продвинутый хипстер: «Привет всем! Приехал в Силиконовую долину. Тут круто. Стив Джобс показал четвертый айфон. Инновации — наш главный приоритет. Всем хорошего настроения!». Я искренне верил в смайлики, нанотехнологии и в то, что мир — это дружелюбный интерфейс Apple с хорошей техподдержкой.
Теперь, в эпоху Телеграм-апокалипсиса (2022–2026 гг.), стиль претерпел суверенные изменения: «Плесень на теле престарелой цивилизации… Хрипящие подсвинки западного скотного двора опять раскрыли свои гнилые пасти. Их никчемные санкции — это конвульсии умирающего левиафана. Мы сотрем их в радиоактивную пыль под аккомпанемент нашей триады!».
Почему так произошло? Все просто. Когда ты годами говоришь на унылом языке дипломатического протокола, твоя гортань превращается в сухую пластиковую трубку. Ты не можешь сказать на саммите «вы придурки», ты обязан цедить: «Наши партнеры демонстрируют недостаточную гибкость в рамках переговорного трека». Но когда партнеры блокируют твой iPad, забирают твою любимую виллу в Тоскане и запрещают продавать в Россию нормальный сыр, весь этот правовой политес ломается с треском.
Ночные посты в два часа ночи — это моя сублимация. Это тот самый «яркий носок», который я когда-то вызывающе выставлял из брючины на официальных встречах, помните? Только теперь этот носок не просто торчит — он горит синим пламенем.
Я пишу эти тексты сам. Мой помощник Антон в это время обычно спит на диванчике в приемной, поджав ноги, и его лицо во сне выглядит таким же безмятежным, как мое на Олимпиаде в Сочи. Я сижу в темноте, экран телефона светит мне в лицо, и я чувствую себя Сауроном на госслужбе, который кует текстовые кольца всевластия. Каждое слово — как удар ракеткой по волану. Смэш! Получите, подсвинки!
А утром приходит солнце. Чай остыл. На экране — 50 тысяч репостов и паника в мировых СМИ. Раздается звонок по вертушке. Короткий. Без приветствия.
— Дима, ну ты ночью и выдал. Про подсвинков — это из какого псалма?
— Из личного опыта общения с европейскими коллегами, Владимир Владимирович.
— Понятно, — вздыхает Шеф. — Ладно, пусть понервничают, им полезно. Но про рептилоидов больше не пиши, ладно? А то Лаврову сегодня в ООН опять с ними здороваться. Он у нас человек приличный, старой закалки, ему тяжело держать лицо, когда его после твоих постов на смех поднимают. А нам еще у этих рептилоидов кредиты просить.
Я кладу трубку, удаляю самый жесткий абзац, где я сравнивал британское министерство иностранных дел с недоваренным кочаном капусты, и иду пить «руссиано». Это и есть моя реальная власть в 2026 году. Я не управляю экономикой, она прекрасно справляется с падением и без меня. Но я создаю ту самую языковую реальность, в которой вы все теперь просыпаетесь.
Глава 21. О самолёте, который летел по приборам
Не спрашивайте, какой это был год. Всё смешалось: маски, удалёнка, бесконечные совещания в Zoom, где наши министры постоянно забывали выключать микрофоны, и на всю страну раздавалось, как у кого-то на заднем плане лает собака, шкворчит зажарка или теща требует починить кран. Какая же это была великая терапия — слушать, что у грозных чиновников, ворочающих триллионами, дома точно такой же бардак, как в любом ЖЭКе. Значит, система гомогенна.
Но самолёт. Я летел куда-то с инспекцией — кажется, проверять, как продвигается строительство очередного цифрового кластера в Сибири, на месте которого пока стоял только забор и три биотуалета. Ил-96, президентский борт, в иллюминаторе — сплошная белая пелена. Ни земли, ни неба, ни ориентиров. Только я, самолёт и идеальное казенное ничто.
И тут меня накрывает мысль. Я вдруг понимаю: этот лайнер — идеальная метафора всего нашего государственного аппарата. Он летит. Красиво, шумно, с гербом на фюзеляже и спецсигналами. Но никто на борту не знает, куда именно. Пилоты не знают, потому что им выдали координаты «согласно текущему плану». Диспетчеры не знают, потому что рейс правительственный, секретный. Пассажиры не знают, потому что пассажиры — это я, а мне забыли доложить. Мы просто расходуем тонны государственного керосина, создавая потрясающий звуковой эффект полета. А по факту — болтаемся в белом тумане, надеясь, что твердая земля под нами все-таки существует, хотя Росстат этот факт пока не подтвердил.
Я хотел подойти к командиру корабля и спросить: «Слушай, любезный, а мы Твиттер на этой высоте поймаем?». Но постеснялся. Он ведь человек военный, вытянется во фрунт и отрапортует: «Так точно, Дмитрий Анатольевич! Курс стабильный, летим согласно генеральной линии!». А я посмотрю на приборы и увижу, что стрелка компаса просто приколочена гвоздем к слову «Стабильность». И с тех пор я в иллюминаторы не смотрю. Отворачиваюсь и делаю вид, что очень внимательно изучаю аналитическую записку о производстве отечественных шурупов.
Вместо завершения. Завещание человека, у которого завис интерфейс
Мне шестьдесят, и мои внутренние часы иногда начинают тикать в обратную сторону. Я листаю комментарии под своими ночными эссе, и там люди со слезами на глазах умоляют: «Дмитрий Анатольевич, верните старого Диму! Того, который верил в Сколково, носил неоновые кроссовки, делал селфи в зеркале лифта и весело ел бургеры с Обамой!».
Я бы, может, и вернул. Но тот Дима остался в Вашингтоне в 2010 году. Он остался там, аккуратно вытирая руки бумажной салфеткой после фастфуда и искренне веря, что если вовремя обновлять прошивку и ставить лицензионный софт, то и страна, и весь мир будут работать без сбоев, как новенький макбук.
Нынешний Дима сидит в кресле Совета Безопасности и прекрасно знает: у нашей государственной машины вообще нет техподдержки. И прошивка у неё столетней давности, написанная пьяным волостным писарем на обратной стороне указа Николая Второго. Она принципиально работает всего в двух режимах: либо «не трогай, пока само как-то крутится», либо «Антон, у меня опять всё зависло, неси бумагу, сургуч и синюю ручку». Наш паровоз вперед летит, потому что тормоза мы импортозаместили.
Так что вы там держитесь. Настроение, я надеюсь, у вас хорошее, празднично-апокалиптическое. Бадминтон мы, кстати, не забросили. Просто ракетки нам теперь делают на оборонном заводе — из цельного, утяжеленного чугуна. Замах у нашего правительства всегда на миллиард инноваций, а вот удар… Удар обычно такой, что если мы случайно промахнемся по волану, то разнесем к чертям весь мировой интернет вместе с остатками здравого смысла.
Ладно, пойду проверю Telegram. Время как раз подходящее, без четверти два ночи. Мир сам себя в страхе не удержит, а подсвинки в Твиттере уже заждались моего авторитетного мнения.
Ваш Дмитрий. Тот, который пишет, пока вы спите.
P.S. Антон, не вздумай стирать этот файл из черновиков. Я проверил — скриншот уже ушел по каналам спецсвязи лично Главному. Я знаю, ты пытался спасти репутацию ведомства, но гранит обратно в жидкую грязь не разминается. Текст уже отлит.
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Дневник Дмитрия Медведева: почти президент, почти мем
Второй Дневник Дмитрия Медведева: Почти президент. Почти автор. Почти правда
Дмитрий Медведев - Пророк Пепла - Вестник Ядерного Апокалипсиса
Обидеть Диму может каждый
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Когда любовь к Родине требует жестокости: анатомия морального цемента