«Денег нет, но вы держитесь»: исповедь человека, который подарил вам “Госуслуги”, станцевал на встрече выпускников и до сих пор не выключил Telegram.
Ироничный, самоироничный, абсурдный и "документальный" с болью и фарсом пополам "Дневник Дмитрия Медведева - Почти президент. Почти автор. Почти правда".
Закономерное продолжение первого Дневника, который я удалил, но вы сделали скриншот: "Дневник Дмитрия Медведева: почти президент, почти мем".
Глава 7. Госуслуги: как я подарил стране личный кабинет и получил проклятие.
Знаете, в чём главная трагедия творца? Он создаёт нечто гениальное, удобное, эргономичное, а человечество запоминает только баги. Бог создал землю за шесть дней — и до сих пор кто-то жалуется на землетрясения. Я создал портал «Госуслуги» — и теперь меня ненавидят миллионы граждан, которые не могут подтвердить учётную запись, потому что «код из СМС не приходит, а техподдержка — это искусственный интеллект с суицидальными наклонностями».
2010 год. Кабинет. За окном — эпоха, которая вот-вот перестанет быть «нулёвыми». Рядом — программисты в очках толщиной с подводную лодку. Они объясняют мне, что такое «цифровая идентификация». Я киваю. По-моему, тогда я впервые пожалел, что пошёл на юрфак, а не на какой-нибудь факультет, где учат понимать, почему компьютер виснет именно в момент отправки важного письма.
— Дмитрий Анатольевич, — говорит главный айтишник, застенчиво переминаясь с ноги на ногу. — Представьте: вы больше не будете стоять в очереди, чтобы получить справку.
— А что я буду делать? — уточняю я, чувствуя подвох.
— Вы будете сидеть в очереди онлайн, — честно отвечает он. — Но это удобнее. Потому что можно сидеть дома. В трусах.
Фраза про трусы была моей личной редакторской правкой. Её потом вырезали из финальной презентации. Сказали: «Не по понятиям». Но суть осталась: мы создали портал, который должен был убить бюрократию. Вместо этого мы создали портал, который бюрократию оцифровал. Теперь чиновник не теряет вашу бумажку — он просто не нажимает кнопку «Одобрить» три недели, потому что у него «выходной день в системе».
Самый обидный пост в моём Telegram был про то, что «Госуслуги — это любовь». Я написал его в 2021 году. Искренне. С душой. Даже смайлик поставил — сердечко, красное, как знамя Победы или как лампочка «Перегрузка сервера» в дата-центре. Через два часа сервис лёг. Не выдержал любви. 2,5 миллиона человек не могли записаться к врачу. И знаете, кто был виноват? Я. Потому что я «сглазил». Так мне сказал один политтехнолог. С тех пор я хвалю только бадминтон. Бадминтон пока не ломался.
А вообще, цифровизация — это как котёнок. Сначала мило, потом ты узнаёшь, что он сожрал все зарядки, нагадил в тапки и требует еды каждые три часа. И ты сидишь такой, президент, и думаешь: «Вот зачем я это сделал?». А затем вспоминаешь: «А, точно, чтобы не было очередей». Но очереди остались. Только теперь они в телефоне. И люди в них не стоят — они лежат. На диване. С больной спиной. В тех самых трусах, которые я так опрометчиво помянул на презентации.
Мораль: хочешь рассмешить бога — расскажи ему про свой план импортозамещения софта. Хочешь рассмешить Медведева — скажи ему «Госуслуги работают». И он засмеётся. Нервно. Сквозь зубы. И удалит потом свой смех через сорок минут, когда помощник постучит по стеклу.
Глава 8. О бабушкиной пенсии, инфляции и чувстве полёта, которого не было, или «Восемь тысяч — это не деньги, это стиль жизни».
История с «денег нет, но вы держитесь» имеет одно продолжение, которое я никому не рассказывал. Даже на допросах (шучу, допросов не было, была только плановая проверка Счётной палаты, что то же самое, но с вежливыми улыбками).
Та самая феодосийская бабушка. Её звали (имя изменено, потому что я не хочу, чтобы ей звонили журналисты, у неё и так пенсия маленькая) — пусть будет Клавдия Петровна. После моего визита она проснулась знаменитой. Её лицо показывали по телевизору чаще, чем моё. Ирония судьбы: обычный человек становится звездой, потому что президент сказал ему глупость, а не потому, что он выиграл в лотерею или посадил розу невероятной красоты.
Через месяц после той фразы я тайно, через помощников, отправил ей продуктовую корзину. Не из личных денег — из каких? У меня зарплата президента была, конечно, но все знают: на что там жить? Шутка. Но корзину отправил. С маслом, гречкой и пятью пачками любимого печенья «Юбилейное» (символично, да? Юбилейное — к моему юбилею в кресле, которого почти не было). Клавдия Петровна корзину приняла. И сказала передать: «Дмитрий Анатольевич, спасибо, но денег бы лучше». Я тогда чуть не заплакал. Не от обиды. От того, что она права. Абсолютно. Фактически. По-житейски.
Когда я слышу про инфляцию в 4%, я понимаю, что это хорошо. Когда Клавдия Петровна слышит про инфляцию в 4%, она пересчитывает копейки в аптеке, потому что аспирин подорожал на рубль. Мы живём в разных странах. Я — в стране заявленных показателей. Она — в стране, где «держаться» — это не мем, а ежедневный квест.
Кстати, про деньги. Меня часто спрашивают: «Дмитрий Анатольевич, а у вас-то деньги есть?». Есть. Но это не моя заслуга. Это заслуга моей жены, которая вовремя догадалась купить квартиру в Москве, пока я писал диплом. И заслуга моей мамы, которая воспитала меня так, что я не считаю чужие (и свои) деньги признаком успеха. Успех — это когда ты можешь позволить себе быть смешным и тебя за это не расстреливают. Пока не расстреливают.
Глава 9. О бадминтоне, который спас бы мир, если бы его транслировали по ТВ, или «Моя теория всего».
Я серьёзно. Абсолютно серьёзно. Насколько это вообще возможно для человека, чьи четыре года правления уместились в три мема и одно неудачное интервью Дудю (которое, кстати, я не давал, но все думают, что давал).
Бадминтон — это идеальная модель управления государством.
Слушайте внимательно.
В бадминтоне ты не можешь просто ударить. Надо рассчитать траекторию, скорость ветра, уровень усталости противника и то, насколько сильно ты сам готов упасть лицом в пол, чтобы достать волан. Это как подписание указа о повышении пенсий за день до выборов: эффектно, но волан всё равно прилетит обратно. В бадминтоне побеждает тот, кто дольше держит ракетку прямо. В политике — тот, кто дольше держит лицо.
В 2012 году я пригласил на бадминтон тогдашнего премьера Украины. Имя называть не буду, чтобы не травмировать его психику. Мы сыграли три партии. Я выиграл. Он проиграл. Через два года у нас начались проблемы по газу. Совпадение? Не думаю. Просто обиженный политик с воланом в руке — это страшная сила. Если бы я дал ему выиграть, может быть, Крым остался бы Украиной? Шучу. Крым — наш. А волан — мой. И точка.
Почему бадминтон не входит в школьную программу? Потому что тогда у нас выросло бы поколение, которое умеет принимать решения быстрее, чем чиновник — брать взятку. А это не нужно никому. Ни мне. Ни вам. Ни тем, кто сидит в соседней комнате и терпеливо ждёт, когда мы наиграемся.
Глава 10. Взгляд, который никто не увидел, или Как я морально раздавил Александра Григорьевича, не вставая с места.
Вы думаете, быть президентом — это только подписывать указы и открывать физкультурно-оздоровительные комплексы? Нет. Иногда это ещё и искусство войны. Не той, с бомбами и окопами, а той, что случается в конференц-залах ОДКБ, когда воздух становится плотным, как кисель в школьной столовой, и каждый взгляд может стать либо шагом к примирению, либо началом третьей мировой. В тишине.
2010 год. Ереван. Неформальный саммит. Длинный стол, полированный до такого зеркального блеска, что в нём отражаются двойники всех присутствующих — более уставшие, более напряжённые, с чуть более глубокими мешками под глазами. За этим столом сижу я. А напротив — Александр Григорьевич Лукашенко, человек, который в одиночку держит оборону своей страны уже столько лет, что его портрет, наверное, сам научился говорить «Бацька» без запинки.
И вот представьте себе картину: я сижу, сложив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое мои помощники называют «дипломатическим спокойствием», а мои враги — «высокомерной усмешкой человека, которому нечего терять, кроме айфона». Александр Григорьевич, который обычно в таких ситуациях сыплет цитатами из советских фильмов и шумно возмущается несправедливостью мироустройства, молчит. Больше того — он не поднимает глаз. Совсем. Он смотрит в стол, в меню, в свои руки, в пустоту. Он смотрит куда угодно, только не на меня.
Почему? Потому что в моём взгляде, как позже напишут журналисты, была «сталь». На самом деле там был лёгкий недосып, остаточное раздражение от неудачного матча по бадминтону (волан в очередной раз улетел не туда) и твёрдая уверенность: «Саша, я тебя не боюсь. И в отличие от тебя, у меня нет видеозаписей, где я обещаю поднять колхозы на крыло». Но Александр Григорьевич этого не знает. Он видит только мои глаза, которые когда-то смотрели на Обаму с той же спокойной уверенностью, которую политологи позже назовут «холодной». Хотя, если честно, мне просто было жарко в пиджаке, а кондиционер работал на четвёрку.
Журналисты потом растиражировали эту историю со скоростью, которую сам Александр Григорьевич, наверное, оценил бы как «совершенно неприемлемую для освещения в независимых СМИ». Они писали: «Медведев морально раздавил Лукашенко одним взглядом». Я читал и думал: «Боже, какой же я всё-таки великий стратег». А потом вспоминал, что через час после этого «исторического противостояния» я споткнулся о ковровую дорожку на выходе из зала, и вся моя моральная победа рассыпалась в прах.
Но в тот момент — в тот короткий миг, когда Лукашенко прятал глаза в салфетку и делал вид, что изучает этикетку на бутылке с минералкой, — я чувствовал себя Наполеоном. Не тем, который проиграл при Ватерлоо, а тем, который ещё не доехал до России. Потом, правда, пришло отрезвление. В виде звонка. Вечером. От Владимира Владимировича. Короткого, как выстрел, и ёмкого, как вся моя политическая карьера:
— Дима, зачем ты так с Лукашенко? Мы же договаривались: никаких личных побед. Только командный результат.
Я хотел сказать, что командный результат — это когда ты смотришь на соперника, и соперник отводит взгляд, потому что признаёт твоё превосходство. Но промолчал. Потому что в команде, как известно, есть главный тренер, а есть те, кто вытирает скамейку запасных и иногда даёт интервью, что «мы готовимся к следующим играм».
С тех пор я понял: моральная победа — это когда тебе аплодируют в зале, а настоящая победа — когда тебе не звонят после заседания, потому что ты не сделал ничего, что можно было бы обсудить, переписать или поставить на вид.
Александр Григорьевич, кстати, до сих пор не смотрит мне в глаза. Не потому, что боится. А потому, что я с тех пор постоянно отвожу взгляд первым, вспоминая тот самый вечерний звонок и фразу: «Дима, мы же договаривались».
Ирония судьбы: я выиграл битву взглядов, но проиграл войну за право смотреть кому-либо в глаза без оглядки на соседнюю комнату, где живёт главнокомандующий. И теперь, когда я пишу в Telegram очередной пост о «независимости суждений», я смотрю в монитор, а монитор, как мне кажется, смотрит на меня с той самой отеческой, чуть усталой, но неумолимой интонацией человека, который знает, что скриншоты — это, конечно, хорошо, но пароли от всех моих аккаунтов — у него. И точка.
В бадминтоне, кстати, такой номер не прокатывает. Там если ты отвёл глаза — волан летит в лицо. А в политике… в политике, если ты отвел глаза, тебя всё равно кто-нибудь прикроет. Сосед по комнате, например. Или тот самый телефонный звонок вечером.
Так что лично для меня эта история с Лукашенко — не про величие. А про то, что даже самая твёрдая сталь гнётся, если её не подкрепить чем-то более тяжёлым, чем просто уверенным взглядом и хорошей генетикой.
Глава 11. Бургер, который не переварила дипломатия, или Как я чуть не подавился собственной альтернативной реальностью.
Было дело. 2009 год. Вашингтон. Меня пригласили в забегаловку под названием «Ray's Hell Burger». Не в Белый дом, не в Кэмп-Дэвид, а в место, где пахнет жареным луком, жареным мясом и жареной американской мечтой. Обама, видимо, хотел показать: «Смотри, Дима, я свой парень, я могу есть там, где подают салфетки из рулона». Я, со своей стороны, хотел показать: «А я могу есть там, где подают салфетки из рулона, и при этом не испачкать галстук, потому что я — человек с юрфака, и мы умеем есть даже под прицелом камер».
Мы сидим за столиком — лидеры двух сверхдержав, которые, как тогда казалось, вот-вот «перезагрузят» отношения до состояния, когда можно будет обмениваться не только санкциями, но и рецептами барбекю. Я заказал бургер с двойной котлетой. Обама — с одинарной. Он на диете. Или ему просто не хотелось выглядеть обжорой перед гостем. Лишний вес тогда не был его проблемой. В отличие от меня, у которого вес всегда был такой же стабильный, как курс рубля после моих обещаний модернизировать экономику.
Барак жуёт аккуратно. Как человек, который знает, что за ним следит не только пресса, но и его тренер. Я жую чуть менее аккуратно. Потому что я — свой парень. Мы обсуждаем ПРО, права человека, кибербезопасность и то, почему у него BlackBerry, а у меня iPhone. Я тогда, помню, пошутил: «Стив Джобс — гений, а твой телефон сделан в Китае». Обама не засмеялся. Засмеялась его охрана. Но тихо. Сквозь зубы. У них, видимо, тоже были айфоны.
Главная проблема того обеда — соус. Я обожаю барбекю. Вот такими руками, как сейчас держу ракетку для бадминтона, — обожаю. Но соус, который мне подали, был слаще моей инаугурационной речи. Я попросил острый. Официант принёс «харвест». На вкус это оказалась смесь патоки, кетчупа и разочарования. Я съел. Потому что президент не может отправить бургер обратно на кухню. Президент должен есть то, что дали, и улыбаться. Улыбаться так, будто это самый вкусный бургер в его жизни, а не напоминание о том, что дома, в Москве, в моём любимом ресторане, повар знает, какое барбекю меня не обидит.
Потом Обама сказал фразу, которая потом стала заголовком: «Россия — региональная держава». Помню, я тогда чуть не поперхнулся. Запил колой. Посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, которым я смотрел на Лукашенко в Ереване, только без стали. Скорее с недоумением. Внутри меня боролись два юриста: один говорил: «Возрази, приведи факты, напомни про ядерный арсенал, про место в Совбезе». Второй говорил: «Дим, доедай бургер, беги в машину, вечером напишешь в Twitter что-нибудь едкое, а потом удалишь».
Я послушал второго. И правильно сделал. Потому что Twitter — он для таких случаев и придуман. Для мгновенных эмоций. Для альтернативной реальности, в которой Обама не прав, а я — почти.
Тот пост, кстати, был шедеврален. Я написал: «Трамп бы так не сказал». Потом удалил. Потому что Трамп тогда был просто ведущим реалити-шоу, и наша страна ещё не знала, что любить его или ненавидеть мы будем с переменным успехом следующие восемь лет. Антон позвонил через два часа: «Дмитрий Анатольевич, не надо переходить на личности. И не надо фантазировать». Я удалил. Но осадок остался. Как тот самый соус «харвест», который я не мог переварить несколько дней.
А вообще, я люблю американские бургеры. Это единственное, что нас объединяло в те годы. Ну, и желание не споткнуться на камеру. Со спотыканием, кстати, не сложилось. Споткнулся. В 2010-м. В Ереване. На трапе самолёта. Без бургера. Но с чувством собственного достоинства, которое мне потом пришлось собирать по льду Арарата.
Мораль: с Бараком мы так и не подружились. Но бургеры до сих пор уважаю. Особенно на даче, после бадминтона. Только соус делаю сам. Без альтернативной реальности. Без политики. С чесноком.
P.S. Да еще Николя Саркози приезжал в Москву в августе 2008-го останавливать войну. Точнее, войну уже останавливал я — план назывался «Медведев — Саркози», и моя фамилия была первой. Маленькая победа маленького самолюбия. А Берлускони — он единственный, с кем мне было весело. Он смеялся над политикой с таким презрением к условностям, что рядом с ним хотелось засмеяться. Хорошее было время. Незатейливое.
Глава 12. Санкции: как я стал патриотом подневольным.
Санкции в личном измерении — это когда ты привык к определённому сорту виски, а его больше нет. Ни в «Азбуке вкуса», ни в дьюти-фри. Потому что Шотландия, как выяснилось, имеет мнение по поводу международного права.
Март 2022 года. Я читаю список персональных санкций — как список гостей на свадьбу, только наоборот. Оказывается, у меня есть активы в Европе, о которых европейские чиновники узнали раньше меня. И Apple приостановила продажи. Это было предательство. Я встречался с Джобсом, демонстрировал iPhone на протокольных встречах — и вот меня бросают. Мой iPad завис в тот же день. Я не суеверен, но совпадение было художественным.
Зато остались «Госуслуги», которые я запустил в 2010-м. Теперь они работают с такой самодостаточностью, что мне самому туда записаться к врачу помогает помощник Антон. Без Антона я попадаю на ошибку 404 — что тоже своего рода автобиография.
Я написал в Telegram: «Санкции — это признание. Если вас боятся ограничить, значит, вы что-то значите». Пост провисел три часа. Потом позвонил Антон: «Дмитрий Анатольевич, формулировка…». «Удаляю», — сказал я. Санкции сделали меня патриотом по факту лишения. Ничто так не любишь, как то, чего внезапно нет. Даже если это был просто хороший виски.
Глава 13. Главный вопрос: если бы у меня была реальная власть.
Мне его не задают вслух, но я читаю в глазах: «Что бы вы изменили, если бы могли?».
Отвечаю. Суды — сделал бы независимыми. Не декоративно, а по-настоящему. Чтобы малый бизнес не боялся рейдеров. Свободу слова — оставил бы настоящую. С журналистами, которые расследуют, и оппозицией, которая критикует. Интернет — свободным. Я же его строил. Я помню, каким он был: молодым, наглым, честным, раздражающим власть — и от этого бесценным. Потом его причесали, подстригли, надели костюм. Теперь он как чиновник на корпоративе: вроде улыбается, но думает о другом.
Но вот в чём штука. Я не знаю, смог бы. Даже с реальной властью. Потому что система — не один человек и не два. Система — это миллион решений, принятых миллионом людей, каждый из которых думает, что просто выполняет инструкцию. В сумме получается нечто без имени, адреса и кнопки «выключить». Есть только кнопки «громче», «тише» и «пауза». Которая, как всегда, без подписи.
Глава 14. О будущем, которое всегда где-то впереди, но почему-то никогда не наступает вовремя.
Будущее — странная штука. Когда ты у власти, оно всегда через пять лет. Когда ты уже нет — оно было вчера.
Мы всё время жили «на горизонте». Пять лет. Десять лет. К 2020-му. К 2030-му. Как будто страна — это студент, который пишет курсовую в последнюю ночь, но каждый раз переносит дедлайн, потому что «ещё чуть-чуть, и будет идеально».
Я тоже говорил про будущее. Про цифровую экономику. Про инновации. Про новые рынки. И, знаете, многое из этого действительно случилось. Только не так, как мы планировали, и не там, где мы ожидали.
Это, наверное, главный урок: будущее не спрашивает разрешения. Оно приходит, когда хочет, и выглядит не так, как на презентациях.
Иногда я думаю: а что, если бы мы меньше говорили про будущее и больше — про настоящее? Про ту самую бабушку. Про ту самую дорогу, которую ремонтируют каждый год. Про тот самый кабинет, где человек сидит и ждёт подписи, от которой зависит его жизнь. Может быть, будущее тогда пришло бы само. Без приглашения.
Вместо эпилога — настоящий эпилог, который я тоже удалю, но вы скопируйте.
Мне много лет. Точно не скажу, потому что на допинге (шучу, я за чистый бадминтон). Я видел, как рушились страны, менялись правительства, а люди продолжали смеяться над одними и теми же шутками. Моя любимая: «Приходит Медведев в бар, а бармен говорит: “Денег нет, но вы держитесь”. Медведев отвечает: “Это вы держитесь, у меня бадминтон через час”». Никакого смысла. Но работает. Потому что в каждой шутке — только доля шутки. Остальное — наша общая усталость, приправленная иронией.
Я не герой. Я не злодей. Я не реформатор. Я — Дима. Тот самый, которого можно обидеть. Но обижать меня — всё равно что пинать старый системный блок: шума много, а толку ноль. Я просто продолжаю писать. Удалять. Писать снова. Потому что если я перестану, придётся признать, что всё, что я делал — это долгая, хорошо оплачиваемая, но абсолютно бесполезная имитация бурной деятельности. А признавать это страшно. Даже мне. Даже в два часа ночи. Даже под одеялом с телефоном на минимальной яркости.
Но вы держитесь. И запомните: настоящая власть — не в Кремле. Не в Белом доме. Не в Совете Безопасности, где я теперь заместитель главного человека, который главнее всех. Настоящая власть — у того, кто успел сделать скриншот до того, как пост был удалён.
Вы — моя власть.
Бессонная, вечно смеющаяся, с быстрыми пальцами и большим сердцем.
А я — ваш почти президент.
И это, чёрт возьми, лучше, чем совсем никакой.
P.S. Этот пост удалю. Часа через два. Когда Антон вздохнёт, поставит кружку с чаем и скажет: «Дмитрий Анатольевич, ну мы же договаривались…». Но вы уже сделали скриншот. Вы всегда делаете.
Дмитрий Медведев. Заместитель председателя Совета Безопасности РФ, обладатель ракетки, которую никто не видел в деле, и автор постов, которые умирают молодыми.
Послесловие к послесловию. О том, что будет после меня, или «Записка, найденная под кожаным президентским креслом».
Если вы нашли эту записку — значит, кресло наконец сменили. Давно пора, оно скрипит с 2008 года.
Вы, наверное, ждёте какого-то вывода. Морали. Чёткого, выверенного, как юридическая формулировка. Не будет.
Жизнь — это не постановление правительства. У неё нет чёткой структуры, приложения и списка ответственных исполнителей.
Я был президентом. Был премьером. Был и остаюсь персонажем в чьих-то шутках, мемах, разговорах на кухне. И, возможно, это самое честное, что со мной случилось. Потому что кухня — это единственное место в стране, где говорят правду. Иногда тихо. Иногда шёпотом. Но говорят.
Если вы дочитали до этого места — значит, вам зачем-то это было нужно. Может быть, чтобы посмеяться. Может быть, чтобы разозлиться. Может быть, чтобы понять, что за всеми этими должностями, кабинетами и кнопками без подписей есть человек, который так же, как и вы, иногда не знает, что делать дальше.
Я, например, не знаю.
Но вы держитесь. Это я уже умею говорить профессионально.
Мне не нужен памятник. Памятники ставят тем, кого боятся забыть, — а это значит, что есть риск забыть. Я не боюсь быть забытым. Меня помнят по фразе про деньги, по танцу, по Сколково, по айфону, по Telegram, который удаляет и снова пишет. Это не плохая память. Это живая память. Куда лучше, чем бронзовый бюст в провинциальном краеведческом музее рядом с экспозицией «Флора и фауна Нечерноземья».
Я хочу, чтобы после меня осталась одна простая мысль. Не лозунг, не доктрина, не концепция развития до 2050 года с приложениями и сносками. Просто мысль: бывают времена, когда быть смешным — это единственный честный способ оставаться собой. Когда клоун — это не оскорбление, а профессия. Когда пост, удалённый через два часа, говорит больше, чем речь, произнесённая с трибуны ООН и записанная во все протоколы.
Я — Дмитрий Анатольевич Медведев. Мне шестьдесят лет. У меня нет денег для вас. Есть бадминтон, Telegram и привычка говорить правду — немного, дозированно, с последующим удалением. Но говорить.
Вы держитесь. Я тоже держусь. Нам всем, честно говоря, особенно некуда деваться.
И да — скриншот уже сделан. Я знаю.
Ваш Дмитрий.
Тот, который почти.
P.P.S. Антон, не удаляй эту главу. Хотя бы эту. Она последняя. Обещаю. До следующей.
Первый Дневник Дмитрия Медведева: почти президент, почти мем.
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На покупку карамелек, чтоб зубы испортила
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Жду вас здесь, чтоб не потеряться https://t.me/shipshard
Дмитрий Медведев - Пророк Пепла - Вестник Ядерного Апокалипсиса