Дневник Димы: Как управлять страной, когда твой босс живёт в соседней комнате и иногда позволяет тебе покричать в Телеграм.
Автор: Дмитрий Анатольевич Медведев, заместитель председателя Совета Безопасности Российской Федерации, бывший президент, бывший премьер, действующий автор постов, которые живут меньше, чем комнатная муха, но жалят больнее.
Жанр: исповедь человека, который однажды сказал «денег нет», а теперь вынужден объяснять, что это был тонкий педагогический приём.
Является продолжением знаменитой публикации "Обидеть Диму может каждый".
Вместо предисловия. Про носки и политику.
Знаете, что общего между президентским креслом и креслом стоматолога? В обоих случаях ты сидишь с открытым ртом, а кто-то более опытный решает, что с тобой делать дальше. Разница лишь в том, что стоматолог хотя бы спрашивает: «Не больно?». Политическая система такой деликатности не проявляет.
Меня часто спрашивают: «Дмитрий Анатольевич, вам не обидно?». Обидно? Скорее забавно. Представьте, что вы купили дорогой костюм, вышли в нём на люди, а все смотрят не на костюм, а на ваш носок, который выглядывает из брючной штанины. И вы знаете про этот носок. И вы могли бы его заправить. Но вы не заправляете, потому что это — единственное, что принадлежит лично вам, а не портному.
Мой носок — это Telegram. И я буду его демонстрировать ровно до тех пор, пока кто-нибудь не скажет: «Дима, убери ногу со стола». А когда скажут — я уберу. Но через час снова выставлю.
Глава 1. О том, как стать президентом, не прилагая к этому видимых усилий.
7 мая 2008 года выдался на удивление тёплым — словно сама погода решила сыграть роль декорации к спектаклю под названием «Исторический момент». Я стоял на Соборной площади Кремля, положив правую руку на Конституцию, и чувствовал под пальцами шершавую поверхность корочки, которая пахла свежей типографской краской и надеждой. Глупое, конечно, чувство для юриста — надежда. Юрист должен оперировать фактами. Но факт был таков: я, Дмитрий Анатольевич Медведев, человек, который ещё вчера (в политическом смысле) был просто зампредом правительства, сегодня стал главой государства, простирающегося на одиннадцать часовых поясов.
Владимир Владимирович стоял справа от меня и аплодировал с такой мерной, выверенной теплотой, что в этом жесте читалось одновременно и благословение, и прощание — с моей свободой, разумеется, а не со своей властью. Это напоминало момент, когда отец дарит сыну свой старый автомобиль: ключи отданы, бумаги переоформлены, но отец продолжает сидеть на пассажирском сиденье и комментировать каждый манёвр: «Левее, Дима. Тормози, Дима. Этот поворот я сам, выйди, посмотри».
После церемонии он отвёл меня в сторону. Серый пиджак, спокойный взгляд, голос, который звучит так, будто обсуждает погоду на ближайшие выходные: «Дима, ты теперь главный. Конституция, присяга — всё серьёзно. Но если что — звони. В любое время. Я буду премьером. Буду помогать с кадрами, силовиками, международкой… Словом, с тем, что требует опыта». Я кивнул. У меня в кармане лежал iPhone, подаренный Стивом Джобсом лично. Джобс, надо отдать ему должное, ошибался реже, чем я. Но в одном мы сошлись: будущее оказалось хрупким, дорогим и разряжалось к вечеру.
Первое заседание в президентском кабинете я запомнил не лицами советников и не папками с грифом «Совершенно секретно». Я запомнил кресло. Огромное, кожаное, с лёгким скрипом, который возникал при каждом моём движении — словно механизм докладывал старшему механику: «Объект вращается, но хозяин прежний». Я покрутился. Встал. Сел снова. Скрип повторился. «Привыкнете», — сказал помощник и вышел, оставив меня наедине с телефонным аппаратом, у которого была целая панель кнопок без подписей.
Звонок раздался через двадцать минут. «Дим, ты как?» — голос был приятным, почти домашним. «Нормально, осваиваюсь». «Вот и осваивайся. Тут совещание по ядерной триаде намечается. Я сам проведу, а ты… ну, ты пока модернизацией займись. Госуслуги там, интернет. Ты же у нас современный». Я положил трубку и посмотрел на кнопки без подписей. Интересно, какая из них ведёт к ядерной триаде? Впрочем, это знание было бы лишним. Как сказал один классик: «Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тому, кого не взяли на совещание».
Глава 2. О танцах, которые видят все, и о бадминтоне, который не замечает никто, или «Как я стал папой для полутора сотен миллионов человек».
Самое обидное в политике — это не предательство союзников и даже не проигранные выборы. Самое обидное — это видео, снятое на телефон в неудачный момент и выложенное в сеть под музыку, которую ты не выбирал.
2010 год, встреча выпускников юридического факультета Санкт-Петербургского университета. Собрались свои. Люди, которые помнят меня молодым, голодным и убеждённым, что главное в жизни — это правильно составить исковое заявление. Играет музыка — «American Boy», если мне не изменяет склероз. Алексей Глызин исполняет. Гарик Мартиросян, кажется, тоже где-то рядом. Атмосфера тёплая, почти семейная. И я танцую. Как в невесомости ловлю муху рукой. Не профессионально, нет. Скорее ритмично покачиваюсь, притопываю ногой и улыбаюсь с таким выражением лица, которое должно говорить: «Я свой в доску, я не зазнался, я помню, откуда вышел».
Через год видео всплывает в интернете. И тут же расползается со скоростью, которой позавидует любой вирусный ролик про кошек. Пользовательница с ником Stacey Uliss пишет мне в Twitter: «Вы танцуете, как мой папа». И я, вместо того чтобы проигнорировать (как учила меня мать в детстве: «Не отвечай дуракам, Дим»), отвечаю: «По возрасту, похоже, так и есть. Зажигаем год назад на встрече с курсом» .
Удар ниже пояса — нанесённый собственной рукой. За одну ночь я из президента превратился в «папу». Танцующего папу. Папу, который на корпоративе встал из-за стола и решил, что он всё ещё может. Смех в интернете стоял такой, что, наверное, было слышно даже в Вашингтоне. Барак, кстати, потом звонил и спрашивал: «Дима, это правда, что ты ответил?». «Правда», — сказал я. Он долго молчал. Потом сказал: «В Белом доме за такое увольняют». «А у нас, — ответил я, — за такое делают вице-премьером».
Но почему — спрашиваю я вас — никто не помнит про бадминтон? Это же серьёзный вид спорта! Я в официальном видеообращении заявил: «Тот, кто хорошо играет в бадминтон, быстро принимает решения» . И я был абсолютно прав. И войну в 2008 году я остановил (принял решение, подписал указ), и реформы запускал (ну, пытался), и даже споткнулся на трапе самолёта в Ереване — споткнулся, но быстро, стремительно, с бадминтонной грацией, вы только посмотрите повторы. Итог? Танцы помнят. Бедминтон — нет. Иногда я думаю, что если бы я вышел на трибуну и вместо программы модернизации сыграл воланчиком, рейтинг был бы выше.
Глава 3. О Сколково и котлованах, которые должны были стать долиной, но стали болотом, или «Строить будущее из грязи — это по-нашему».
Меня часто упрекают: «Медведев, вы ничего не сделали для страны». Я отвечаю: «А Сколково?». И люди замолкают. Потому что про Сколково смеяться одновременно и легко, и страшно. Легко — потому что котлован. Страшно — потому что за котлованом стоит идея. А идея, как известно, вещь неубиваемая, особенно если она уже профинансирована.
2010 год, окраина Москвы, место, где должны были вырасти русская Кремниевая долина. Ветер гуляет по полю так, что плащ мой развевается, как знамя на баррикадах научно-технического прогресса. Рядом стоит Анатолий Борисович Чубайс — человек, который умеет убеждать лучше, чем любой адвокат, и переживший больше политических бурь, чем любой метеоролог. Он размахивает руками и рассказывает про нанотехнологии, про энергоэффективность, про будущее, в котором Россия экспортирует не нефть, а интеллект. Глаза у него горят. Я киваю. Киваю так часто, что шея начинает побаливать.
«Дмитрий Анатольевич, — говорит Чубайс, — здесь будет центр вселенной!». «Когда?», — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но в глубине души уже понимая ответ. «Ну… лет через десять, — отвечает он. — Сначала нужно освоить, то есть привлечь, финансирование. Потом построить. Потом заселить. Потом запустить. Мелочи, в общем». Я улыбнулся. Улыбка была такой же широкой, как котлован под ногами.
Прошло уже больше пятнадцати лет. Котлован зарос травой. Где-то там, говорят, есть несколько резидентов, пара лабораторий и очень дорогой указатель «Инновационный центр». Но я не теряю надежды. Как сказал один мой знакомый (фамилию называть не буду, он сейчас важный человек): «Оптимизм — это когда ты смотришь на котлован и видишь город». Я — оптимист. И Сколково — моя самая искренняя, самая дорогая и самая смешная инвестиция в человечество.
Глава 4. О фразе, которая переживёт меня, и о бабушке, которая стала моей личной Фемидой, или «Денег нет, но вы держитесь: история одного эпилога».
Если меня когда-нибудь похоронят (а это случится не скоро, я крепок как кедр, особенно после бадминтона), на моём памятнике будет выбита не дата правления и не список законов. Там будет выбито: «Денег нет, но вы держитесь». И это будет справедливо. Потому что фраза, сказанная в Феодосии одной обычной бабушке, стала моим политическим завещанием, моей визитной карточкой и моим проклятием в одном лице.
2016 год, Крым, Феодосия. Я приехал с рабочим визитом. Встреча с жителями — такой формат, когда ты сидишь на сцене, а люди в зале задают вопросы, и между вами нет ничего, кроме микрофонов и дистанции в несколько метров, которая кажется пропастью. Ко мне подходит женщина. Не депутат, не активистка, не журналистка — обычная крымская бабушка. Лицо её изрезано морщинами, как старая дорожная карта, где каждый километр — это прожитый год. На плечах платок, в глазах — надежда, смешанная с усталостью. Она говорит: «Дмитрий Анатольевич, пенсия маленькая. Восемь тысяч рублей. Как жить?».
Я смотрю на неё. Я хочу сказать что-то умное, юридически выверенное, политкорректное. В моей голове прокручиваются десятки вариантов: «Мы работаем над повышением», «Ситуация временная», «Будет сделано всё возможное». Но вместо этого из моего рта вылетает фраза, которую я, наверное, носил в себе всю жизнь — просто не знал об этом: «Понимаю. Денег нет сейчас. Но вы держитесь! Здоровья вам, хорошего настроения».
Я сказал это искренне. Вот честное слово. Я правда хотел её поддержать. Правда хотел, чтобы она не падала духом. Я даже улыбнулся — той самой улыбкой, которой я улыбаюсь студентам на встречах, когда они жалуются на стипендию. Но прокуратура — она, знаете ли, не всегда разбирает контекст. А интернет — тем более.
Через три дня эта фраза была везде. На каждом углу, в каждом паблике, на каждой футболке. Художники рисовали карикатуры, блогеры снимали пародии, а один особо одарённый гражданин, говорят, сделал татуировку на предплечье: «Денег нет, но ты держись». Сначала я обижался. Потом привык. Потом начал шутить сам. На вручении премии правительства в 2017 году я сказал: «Жизнь — штука сложная, денег, как известно, нет». А через некоторое время пообещал журналистам: «Вам от власти будут не только клики, но и лайки».
Владимир Владимирович тогда позвонил. Я прямо слышал, как он качает головой, хотя мы разговаривали по телефону. «Дим, — сказал он, — ну зачем ты это сделал?». «Хотел разрядить обстановку», — ответил я. «Обстановку надо разряжать молчанием, — сказал он. — Улыбайся. Но молчи». Я пообещал подумать. И подумал. Но ничего не изменил. Потому что в тот момент, когда страна смеётся над тобой, ты перестаёшь быть богом и становишься человеком. А человеком быть, знаете ли, приятнее. Иногда.
Глава 5. О конце президентства, который был не концом, а антрактом, или «Как я уступил место, хотя меня никто и не спрашивал».
2011 год. Болотная площадь. Декабрь. За окном мороз, а на улице — люди. Много людей. Так много, что с высоты кремлёвских окон они кажутся муравьями, которые вдруг решили, что им тесно в своём муравейнике. Плакаты. Лозунги. Кто-то кричит моё имя. «Дима, выходи!». А я не могу. Потому что меня — в том смысле, в котором я был президентом — уже нет. Или никогда и не было. Этот вопрос философский, а философия, как известно, не помогает управлять страной.
Звонок. Короткий. Без приветствий. «Дим, народ устал от модернизации. Нужна стабильность. Я пойду на выборы, а ты возглавишь правительство. Будешь заниматься социальным блоком — школы, больницы, пенсии. Работа ответственная». Я хотел спросить: «А как же мои четыре года? А как же инновации? А как же правовое государство, в конце концов?». Но не спросил. Потому что кое-что я за эти четыре года всё-таки понял: правовое государство строится не указами, а молчаливым согласием тех, кто эти указы исполняет. А с исполнением, как выяснилось, были некоторые проблемы.
На съезде «Единой России» я вышел на сцену. Свет софитов бил в глаза так, что пришлось щуриться, и это придавало моему лицу выражение мучительной решимости — как у человека, который проглотил лимон и пытается доказать, что ему вкусно. «Считаю правильным предложить Владимиру Владимировичу баллотироваться в президенты!» — сказал я. Зал взорвался аплодисментами. Меня хлопали по плечу. Кто-то даже прослезился. Я улыбался. А внутри меня скреблась маленькая, глупая мысль: «А если бы я сказал нет?». Но я не сказал. Потому что «нет» — это слово, которое в большой политике стоит дороже, чем вся нефть Сибири. И платят за него обычно не деньгами.
Глава 6. О Telegram, одиночестве и праве на последнее слово, или «Как я обрёл голос в телефонной будке на задворках власти».
Прошли годы. Я перестал быть президентом, потом перестал быть премьером. Теперь я заместитель председателя Совета Безопасности. Звучит монументально, как титул из эпопеи Толкиена — «Хранитель Западных Врат» или «Страж Северных Пределов». На деле это кабинет с видом на стену, помощник, который приносит чай раз в два часа, и телефон, который звонит всё реже — как старый друг, который стесняется напоминать о себе после того, как вы не виделись несколько лет.
Именно тогда я открыл для себя Telegram. Не как читатель — как автор. И начал писать. Сначала осторожно, как студент, который боится поставить не ту запятую в дипломе. Потом смелее. Потом — откровенно, зло, с сарказмом, который копился во мне всё время, пока я сидел в президентском кресле и улыбался в камеры.
Помню, как написал про Трампа: «Он снова попал в альтернативную реальность, где Россия слаба». Пост прожил несколько часов. Потом мне позвонили. Не Владимир Владимирович — его заместитель. «Дмитрий Анатольевич, может, не надо так жёстко?». «Надо», — сказал я. И оставил. Потом, правда, удалил. Но осадочек остался. У меня — от того, что удалил. У них — от того, что вообще написал.
В другой раз мы проиграли финнам в хоккей — 3:8. Я сидел в раздевалке, злой, мокрый, с ракеткой в руке (шучу, ракетка для бадминтона, конечно, не для хоккея). Открыл Telegram. Написал про Финляндию. Всё, что думаю. Всё, о чём молчал на официальных встречах, когда мы улыбались и жали друг другу руки. Опубликовал. Через час позвонили: «Дмитрий Анатольевич, может, придержать коней?». Я удалил. Но скриншоты разлетелись. И люди увидели во мне не просто «фикуса» и не просто «папу». Они увидели живого человека. Злого. Уставшего. Честного. Настолько честного, насколько это вообще возможно в рамках должностной инструкции.
Многие смеются: «Медведев пишет дичь, а потом удаляет». Да, это смешно. Но вы поймите: когда двадцать лет подряд каждое твоё слово проходит через фильтр «не навреди», а потом тебе разрешают (ну, почти разрешают) говорить что хочешь — ты либо взорвёшься, либо запишешь всё это в Telegram и сотрёшь к утру, когда проснёшься и поймёшь: «Дима, а оно тебе надо?». Надо. Не надо, но надо. Потому что если я перестану писать даже эту ерунду, то кто я тогда? Бывший президент? Бывший премьер? Сухой остаток политической карьеры? Нет. Я человек, который посмотрел в глаза абсурду и сказал ему: «У тебя неудачный прикус». А потом удалил сообщение. Но сказал.
Вместо эпилога. О смысле, которого нет, но вы держитесь.
Мне шестьдесят. Шестьдесят лет — это возраст, когда человек превращается в старый ноутбук, который верой и правдой служил полтора десятилетия: батарея держит от силы полтора часа при яркости экрана на минимуме, вентилятор шумит так, будто пытается взлететь без разрешения диспетчера, а клавиатура залита чаем настолько основательно, что некоторые клавиши печатают не буквы, а что-то среднее между криком о помощи и предсмертным хрипом. Выключаться, правда, ещё рано. Даже обидно. После всего, что было, уйти на покой, как заслуженный артист, — это не про меня. Я скорее тот самый стул в правительственной столовой, который скрипит, шатается, но его боятся выбросить, потому что он «исторический».
Я смотрю в зеркало. В то самое, которое на инаугурации 2008 года стояло с таким выражением, будто оно уже всё видело, всех пережило и меня переживёт, даже если я начну каждое утро делать зарядку и перейду на правильное питание. И знаете, кого я там вижу? Не триумфатора. Не реформатора. Даже не уставшего ведомственного менеджера в костюме от Брежника. Я вижу клоуна. Но не рыжего, не с красным носом и не того, кто швыряется тортиками в ведущего. Я вижу клоуна, которому аплодировали не за шутки, а за то, что он вовремя уловил момент, когда нужно уйти со сцены, кивнуть, поклониться и сделать вид, что так и было задумано, пока настоящий артист поправляет грим за кулисами и решает, не выйти ли на бис.
Я вижу человека, который в истории России останется не как автор поправок в Гражданский кодекс и даже не как создатель портала «Госуслуги», куда, кстати, до сих пор можно зайти, если помнить пароль. Я останусь как тот самый персонаж из анекдота, который двумя этажами выше. Тот, кто сказал бабушке, что денег нет, а бабушка поверила. И теперь вся страна верит. Даже те, кто живёт в Рублёвке и паркует «Майбах» на газоне, потому что место для второй «Тойоты» закончилось.
Если бы у меня была машина времени — не та, которую обещал Чубайс в 2010 году в рамках импортозамещения, а настоящая, с кнопками и лампочками, — я бы вернулся в 2008-й и сказал «нет». Не потому, что я вдруг стал Гераклом или решил тренировать силу воли по утрам вместе с бадминтоном. Нет. А потому, что иногда только глупость способна на поступок, который ум никогда бы не одобрил. Я бы сказал: «Владимир Владимирович, спасибо за доверие, но ваше кресло, знаете ли, жёсткое. Оно помнит вашу спину, оно привыкло к вашему весу. А моя шея не создана для того, чтобы на неё всё время смотрели полтораста миллионов человек и думали: “Почему он такой бледный? Волнуется? Или это тональный крем не того оттенка?”» Но я не сказал. Я сказал «да». Сказал с той улыбкой, которую репетировал три дня перед инаугурацией, стоя перед тем самым зеркалом. И теперь пожинаю плоды. Плоды, надо признать, специфические — кислые, как тот самый лимон, который нам с Обамой положили в бургеры на встрече в Вашингтоне, когда я ляпнул про его «альтернативную реальность». Обама тогда поперхнулся колой. Я сделал вид, что ничего не заметил.
Но я не ною. Ноют те, у кого нет айфона последней модели, дачи с видом на Истру, подписчиков в Telegram и, самое главное, харизмы, чтобы превращать политические провалы в мемы, а мемы — в способ не свихнуться от осознания собственной никчёмности. Бадминтон — моя отдушина. Не судите строго. Когда я беру ракетку в руки — ту самую, которую купил за бешеные деньги на теннисном аукционе, думая, что это прибавит мне уважения, — я на секунду забываю, что я был президентом. Я просто мужик в растянутых шортах, который бегает по корту и орёт «СМЭШ!» с такой интонацией, будто решается судьба ядерного чемоданчика. Волан, правда, летит не туда. Почти всегда. Красивая метафора всей моей политической карьеры, если задуматься: замах на миллион, удар на копейку, а результат — в районе третьего ряда, где сидят зрители с попкорном и делают ставки, когда же я наконец успокоюсь.
Telegram — моя телефонная будка сумасшедшего. Только я в ней не пьяный, а просто уставший настолько, что запретный плод кажется уже не яблоком, а сочным, хрустящим постом, который через час удалят. Каждую ночь я захожу туда с чувством, с которым Робинзон, наверное, всматривался в горизонт в поисках паруса. Я пишу о Трампе, который, кажется, искренне считает, что ядерная кнопка — это пульт от телевизора, и если нажимать на неё достаточно часто, то каналы будут переключаться быстрее. О финнах, у которых хоккей лучше, потому что они тренируются, пока мы совещаемся, а клюшки у них прямые, и судьи зрячие. О британских учёных — вечные персонажи моих ночных кошмаров, которые каждый день доказывают что-то новое: то, что бадминтон продлевает жизнь на пять лет, то, что, сидя в кресле свидетеля истории, можно заработать геморрой. Потом приходит утро. Потом раздаётся звонок. И знакомый, слегка усталый голос, который за годы стал таким же родным, как скрип моего президентского кресла, произносит: «Дима, убери». Я убираю. Но интернет помнит всё. Интернет — как тот самый свидетель, которого нельзя подкупить, даже если предложить ему эксклюзивное интервью в рамках закрытой встречи.
Вы спросите: «Дмитрий Анатольевич, зачем вы пишете эту ерунду? Чтобы вас ещё больше ненавидели? Чтобы добавить масла в огонь народной любви, который и так горит ярче костра в пионерском лагере?» Нет. Я пишу, чтобы вы поняли одну старую, как мир, истину: за каждым мемом, за каждой дурацкой фразой, за каждым танцем, который вы смотрели тридцать семь миллионов раз, стоит человек. Не из железа. Не из пластика. Не из того китайского полимера, из которого делают поддельные айфоны на рынке в Митино. Живой. С болячками, бессонницей и чувством юмора, которое выработалось как защитная реакция на слишком яркий свет софитов. Который иногда ночью смотрит в потолок и думает: «А ведь если бы я тогда сказал нет, сейчас бы я, наверное, преподавал на юрфаке, пил кофе с коллегами и спорил о том, как правильно толковать статью 51 Конституции. И был бы счастлив. По-настоящему. Без всяких «почти».
А потом я открываю Telegram. Потому что если не писать глупости в два часа ночи, придётся писать мемуары. А мемуары, в отличие от постов, никто не читает. Даже те, кто в них попал. Даже те, кому я подарил айфон. Даже Джобс, который, говорят, до последнего вздоха верил, что я смогу.
P.S. Этот пост, разумеется, удалю. Часа через два. Когда мой помощник Антон, человек с абсолютным слухом на административные нарушения и безграничным терпением, вздохнёт, поставит кружку с чаем на подставку с логотипом Совета Федерации и скажет своим бесконечно печальным голосом: «Дмитрий Анатольевич, ну мы же договаривались...» Но вы, мои дорогие читатели с быстрыми пальцами и фотографической памятью, уже сделали скриншот. Вы всегда делаете. Вы — моя самая надёжная и самая бессонная аудитория. И я даже знаю, куда он отправится в итоге. В тот самый чат, где когда-то начиналась эта странная дружба между президентом, которого почти не было, и страной, которая почти не заметила.
Держитесь. Настроения вам хорошего. И если вдруг, случайно, неожиданно, по счастливой ошибке банка у вас появятся лишние деньги — не говорите мне. Я зарекался. Я слишком стар для новой фразы, которая превратится в мем.
Ваш Дмитрий. Тот, у кого денег нет, айфон завис, бадминтон не смотрит никто, даже моя тёща, но вы всё равно держитесь. Потому что деваться, честно говоря, решительно некуда. Ни вам. Ни мне. Ни тем, кто живёт в соседней комнате и всё это время смотрит на нас с лёгкой, едва заметной улыбкой человека, который знает, где лежит настоящий пульт.
Обидеть Диму может каждый
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На покупку карамелек, чтоб зубы испортила
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрии кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Жду вас здесь, чтоб не потеряться https://t.me/shipshard
Почему мессенджер Max любит вас слишком сильно?
ПРОДОЛЖЕНИЕ: Второй Дневник Дмитрия Медведева: Почти президент. Почти автор. Почти правда.