Их имена когда-то гремели на всю страну. Им рукоплескали тысячи зрителей, им дарили цветы корзинами, их портреты печатали в газетах. А потом началась война, и три блестящие карьеры превратились в три трагедии, о которых в Советском Союзе предпочитали молчать.
А вот что заставляет талантливого человека перейти на сторону врага? Не генерала, не разведчика. Артиста. Того, кого обожала публика, кому посвящали похвалу в газетах и бросали букеты к ногам. Я хочу рассказать вам о трёх таких судьбах. И сразу предупрежу: простых ответов здесь не будет.
Всеволод Блюменталь-Тамарин родился в 1881 году в Москве, в семье, где театр был не увлечением, а воздухом. Его мать, Мария Блюменталь-Тамарина, впоследствии стала одной из первых народных артисток Советского Союза. Легенда русской сцены. Когда она выходила к зрителям, зал вставал ещё до первого слова. Современники вспоминали, что одного её взгляда хватало, чтобы человек в последнем ряду почувствовал себя частью действия.
Маленький Всеволод рос в закулисье. Запах грима и пудры, шуршание бархатного занавеса, приглушённый гул зрительного зала перед третьим звонком: всё это стало его миром задолго до первых букв в азбуке. Он боготворил мать, подражал ей, впитывал каждый её жест на сцене. Но одновременно жил в её огромной тени. И с годами эта тень становилась всё длиннее.
Талант у Всеволода проявился рано и ярко. Дар перевоплощения был поразительным: трагический герой, комический простак, коварный злодей. Зрители верили каждому его движению. К середине двадцатых он получил звание заслуженного артиста РСФСР, играл на лучших сценах страны. Критики хвалили, публика обожала. Казалось, судьба щедро отмерила ему всё, что нужно для счастья.
Но за парадным фасадом копилась горечь. Всеволода несколько раз арестовывали по политическим обвинениям. Всегда отпускали, но осадок оставался, как ржавчина на сердце. Он видел, как молодые фавориты получают лучшие роли по звонку из партийных кабинетов. Чувствовал себя затёртым, ненужным, забытым. Мать, при всём своём авторитете, не могла оградить сына от системы. А когда она умерла в 1938 году, последняя нить, связывающая его с прежней жизнью, оборвалась. Мария Михайловна ушла, так и не узнав, какой страшный выбор совершит её сын три года спустя.
Октябрь 1941-го. Немцы рвутся к Москве. Всеволод живёт на даче под Истрой. Фронт прокатывается через посёлок, как каток по мокрому асфальту. Соседи прячутся в подвалах, кто-то пытается бежать на восток по раскисшим осенним дорогам. Воздух пахнет гарью и сырой землёй.
А Блюменталь-Тамарин идёт навстречу немецким солдатам. Сам. Добровольно.
Что двигало шестидесятилетним человеком в тот момент? Многолетняя обида на власть, которая ломала ему карьеру? Страх оказаться под бомбёжкой? Холодный расчёт, что Германия победит и новые хозяева оценят его лояльность? Мы не знаем наверняка. Но то, что случилось потом, поражает даже спустя восемьдесят с лишним лет.
Блюменталь-Тамарин стал главным голосом нацистской пропаганды на русском языке.
Его талант обернулся оружием. Всеволод выступал по радио, обращаясь к красноармейцам с призывами бросить оружие и сдаться. По свидетельствам современников, он имитировал голос Сталина с пугающей точностью. Характерный грузинский акцент, неторопливая манера речи, весомые паузы между фразами. Всё было выверено до мелочей. Из динамика звучал «знакомый голос вождя», а за ним стоял предатель, сын народной артистки. Люди слушали и не сразу распознавали подвох. Сколько солдат поверили этому голосу? Сколько бросили оружие, услышав мнимый «приказ»? Этого мы уже не узнаем.
В 1942 году советский суд приговорил Блюменталь-Тамарина к расстрелу заочно. Путь домой был отрезан навсегда. Он продолжал работать на немцев, переезжая из города в город вслед за отступающей армией. С каждым месяцем фронт откатывался всё дальше на запад, и пространство для бегства сужалось.
Концовка наступила в мае 1945-го. Война закончилась, прятаться больше было негде. Всеволода нашли мёртвым в маленьком немецком городке Мюссинген. Огнестрельная рана. По одной версии, его ликвидировал советский разведчик, внедрённый в эмигрантские круги. По другой, он сам поставил точку, осознав: занавес опускается в последний раз, и аплодисментов не будет.
Ему было шестьдесят три года. Весь талант, все овации, всё наследие великой матери обратились в прах. На родине его имя вычеркнули из справочников и энциклопедий. Как будто такого артиста никогда не существовало. Представьте: прожить жизнь на сцене, купаться в славе, а потом исчезнуть так, что даже могилу никто не ищет.
Если историю Блюменталь-Тамарина ещё можно объяснить осознанным решением обиженного человека, то со вторым героем всё намного сложнее. И намного больнее.
Николай Печковский. В тридцатые годы это имя знала вся страна. Тенор Кировского театра, бывшей Мариинки, он считался одним из лучших оперных голосов Советского Союза. А Кировский театр в те годы был настоящим храмом: величественный зал в голубых и золотых тонах, хрустальные люстры, бархатные ложи с резными перилами. Попасть туда уже было счастьем. А уж услышать Печковского вживую мечтал каждый ленинградец.
Когда Николай выходил на сцену в роли Германа из «Пиковой дамы», зрители забывали дышать. Его голос проникал куда-то за грудину, туда, где живут невыплаканные слёзы. Женщины в зале доставали платочки уже на первом акте. Педагоги по вокалу ставили его записи студентам как эталон: вот так должен звучать настоящий русский тенор. Чистый, мощный, с тембром, который не спутаешь ни с каким другим.
Родился Николай в 1896 году в Москве. Голос достался ему от природы: редкий дар, который появляется раз в поколение. К началу войны ему исполнилось сорок пять, и он находился на самой вершине. Заслуженный артист РСФСР, солист главной оперной сцены страны, любимец ленинградской публики. У него была хорошая квартира в городе и тихая дача под Лугой, среди сосновых лесов, куда он уезжал каждое лето.
Эта дача стала его западнёй.
Июнь 1941 года. Лето, сосны, тишина, запах нагретой хвои. Печковский отдыхает за городом. А немецкие танки уже движутся к Ленинграду с такой скоростью, что линия фронта сдвигается на десятки километров за сутки. Вернуться в город Николай не успел. Буквально за несколько дней территория вокруг Луги оказалась в немецких руках.
И вот знаменитый тенор, чьим голосом восхищался весь Ленинград, оказался в ловушке. Без документов, без связи с театром, без малейшей возможности пересечь линию фронта. Просто немолодой мужчина в летней рубашке, один на один с новой, страшной реальностью. Так бывает: ещё вчера вы были звездой, вам аплодировали тысячи, а сегодня вы стоите на пыльной дороге и не знаете, доживёте ли до завтра.
Что делать, когда бежать некуда?
Печковский начал петь. Сначала для местных, для таких же застрявших людей, которым хотелось хоть немного тепла посреди надвигающегося ужаса. Потом его услышали немецкие офицеры. И пропагандистская машина заработала. Живая легенда советской оперы поёт для Вермахта! Немцы ликовали. Его фотографии тут же появились в оккупационных газетах с подписями: «Великий русский тенор выбирает свободу от большевизма». Печковского превратили в витрину, в живое доказательство того, что якобы лучшие люди России предпочитают жизнь под немцами.
Был ли у него выбор? Одни скажут: мог уйти к партизанам. Мог отказаться. Мог просто молчать и не выходить на сцену. Другие возразят: а знаете, что делали с теми, кто отказывался сотрудничать? Голодный, отрезанный от всех, без денег и защиты, немолодой человек делал то единственное, что умел. Он выходил и пел.
Освобождение пришло, но свободы не принесло. В 1944 году Печковского арестовали. Следствие, суд, приговор: десять лет лагерей за пособничество оккупантам.
Десять лет в лагере уничтожили не человека. Они уничтожили голос. Холод Севера, изнурительный труд от рассвета до заката, сырые бараки, продуваемые ветром. Для голосовых связок нет ничего страшнее мороза и влаги. А ведь ему было уже за пятьдесят, когда он оказался за колючей проволокой. Тот удивительный тенор, который заполнял зал на три тысячи мест, угасал медленно, нота за нотой, как свеча на ледяном ветру.
Иногда, по вечерам, другие заключённые просили его спеть. И он пел. Тихо, вполголоса, чтобы не привлекать внимания охраны. Знакомые арии звучали в промёрзшем бараке совсем иначе, чем под сводами Кировского. Но те, кто слышал, говорили потом, что даже угасающий голос Печковского был красивее здоровых голосов большинства певцов.
Когда в 1954 году Николай вышел на свободу, петь по-настоящему он уже не мог. Удивительный тенор остался только в старых, потрескивающих грампластинках. Представьте: вы помните, как ваш голос звучал когда-то, как люди вставали с кресел, не в силах сдержать эмоций. А теперь вы открываете рот, и вместо музыки лишь хриплый шёпот.
Печковский вернулся в Ленинград тихо, незаметно, как тень прежнего себя. Давал частные уроки вокала. Передавал молодым певцам секреты мастерства, которым сам уже не мог воспользоваться. Умер в 1966 году. Ему было семьдесят лет. И сейчас, перечитывая его историю, я задаю себе один вопрос: был ли у него тогда, жарким летом сорок первого, хоть один настоящий выбор?
Третья история отличается от первых двух так сильно, что кажется, будто кто-то перепутал сценарий. Потому что этого человека не просто не наказали. Его возвысили.
Борис Гмыря. Великий украинский бас с голосом глубоким и бархатным, напоминающим звук старинного органа в пустом соборе. Родился в 1903 году в Запорожской области, в простой рабочей семье, далёкой от любого искусства. Путь к сцене был долгим и трудным, но голос пробивал любые стены, открывал любые двери. К концу тридцатых Гмыря стал одним из лучших басов страны и солистом Киевского оперного театра.
Сентябрь 1941 года. Киев пал после долгой, кровавой обороны. Немецкая оккупация продлилась больше двух лет. Гмыря, как и тысячи киевлян, остался в городе.
Киев под немцами выглядел странно, даже жутко. Там работали магазины, ходили трамваи, в парках гуляли люди. С другой, по ночам раздавались выстрелы, каждое утро на столбах появлялись новые объявления о казнях, а в оврагах Бабьего Яра лежали сотни расстрелянных. Жизнь и смерть существовали бок о бок, и граница между ними была тоньше папиросной бумаги. Запах осенней листвы мешался с запахом гари, и невозможно было понять, откуда начинается одно и заканчивается другое.
Оккупанты принялись обустраивать «культурную жизнь». Открыли театры, кинозалы, рестораны. Им нужна была красивая витрина: смотрите, мы не варвары, мы несём цивилизацию и порядок. Киевскую оперу распахнули заново. На сцену повесили новые декорации, в фойе расставили портреты немецких композиторов. И Гмыре предложили вернуться.
Он вернулся.
Два с лишним года его бас звучал под сводами оперного зала. В партере сидели немецкие офицеры с железными крестами на мундирах, в начищенных до блеска сапогах. Дальше, на дешёвых местах, обычные киевляне: женщины в потёртых пальто, старики, дети. Они приходили послушать музыку, чтобы на пару часов забыть о комендантском часе и облавах. Гмыря пел для всех. Или ни для кого. Просто пел, потому что пение было единственным, что удерживало его на краю.
Ноябрь 1943 года. Киев освобождён. За Гмырю взялись сразу: арест, допросы, протоколы. Тяжёлые вопросы без хороших ответов. Ему грозило всё то же, что и Печковскому: лагерь, сломанная карьера, забвение. Всё шло именно к этому.
Но произошло то, чего никто не ожидал. Его отпустили.
И не просто отпустили, а вернули на сцену. А в 1951 году Борис Гмыря получил звание народного артиста СССР. Высшую награду, которую мог получить артист в Советском Союзе. Человек, который два года пел на сцене, открытой оккупантами, стоял теперь на вершине советской культурной иерархии. Как это вообще возможно?
Внятного ответа я так и не нашла. Возможно, кто-то в Кремле слишком ценил его голос, чтобы позволить ему сгинуть в лагерях. Возможно, решили, что пение под принуждением нельзя считать предательством по доброй воле. А может, стране, потерявшей двадцать семь миллионов человек, отчаянно нужны были великие голоса. Уничтожать оставшиеся было бы непозволительной роскошью.
Гмыря прожил до 1969 года. Пел, записывал пластинки, собирал полные залы. Его голос звучал по радио, его пластинки расходились тысячами. Но тень оккупации тянулась за ним до самого конца. Коллеги знали. Шептались в коридорах и курилках. Партийные кураторы при случае напоминали, намекали, давали понять. Даже стоя на сцене, купаясь в овациях, он наверняка чувствовал этот холодок за спиной: а вдруг припомнят? А вдруг однажды постучат в дверь среди ночи? Тень не отпустила его до самой смерти.
Три артиста. Три судьбы. Три совершенно разных финала.
Один перешёл на сторону врага осознанно, превратил свой талант в оружие и заплатил жизнью. Второй оказался заложником обстоятельств, и война отняла у него голос, карьеру, лучшие годы жизни. Третий прошёл через почти то же самое, но был прощён, обласкан и вознесён.
Что их разделило? Степень вины? Нужность государству? Знакомства в нужных кабинетах? Или слепая удача, которая на войне решает больше, чем мы готовы признать? Я не знаю ответа. И подозреваю, что его не знает никто.
Знаете, о чём я думаю, перечитывая эти истории? О том, что легко судить из тёплой комнаты, с чашкой чая в руках. Легко произнести: «Я бы никогда так не поступил». Но война загоняет человека в угол, где выбор сужается до двух вариантов: плохого и невыносимого. И никто из нас не может быть до конца уверен, какой бы выбрал на их месте.
Эти три судьбы не отпускают меня. Не потому, что я ищу оправдание предательству. А потому, что за словом «предатель» всегда стоит живой человек. Со своими страхами, слабостями, надеждами и болью. Провести чёткую границу между трусостью и выживанием бывает невозможно. Особенно когда решение нужно принимать не за письменным столом, а под грохот канонады.
А что думаете вы? Где проходит та черта, которую нельзя переступать, даже если на кону стоит собственная жизнь?