Один лагерный врач оставил в дневнике короткую фразу. Женщины здесь живут дольше, и я не могу объяснить почему. Он работал в Биркенау, видел селекции, видел очереди к жидкому супу, видел утренние построения на морозе. И всё равно не понимал.
Я долго думала над этим. Перечитывала воспоминания тех, кто вернулся домой. Перечитывала книгу Ольги Ленгьель, которая прошла лагерь врачом и осталась жива. Перечитывала записи Гизеллы Перл. Перечитывала рассказы Эвы Кор, попавшей туда десятилетним ребёнком. И понемногу, страница за страницей, мне открылось то, что не уместилось ни в одну сводку.
Женщины Освенцима выживали не потому, что были сильнее. Они выживали по-другому.
Сначала, что бросается в глаза в женских воспоминаниях: бытовые мелочи. Не громкие сцены, не разоблачения, не философия. А кусочек мыла. Расчёска без половины зубьев. Иголка, спрятанная в шов. Пуговица, найденная на земле и сохранённая до весны.
Мужские мемуары часто строятся вокруг идеи и достоинства. Женские строятся вокруг иголки.
Кажется мелочью. На самом деле это и было главным оружием.
Одна из выживших, чешка по имени Рут, вспоминала, как её соседка по нарам каждое утро причёсывала её обломком гребня. Гребень был один на четверых. Волосы у Рут давно отросли неровными клочьями после стрижки наголо. Причёсывать там было нечего. Но соседка причёсывала.
– Ты должна выглядеть как человек, – говорила она. – Если перестанешь, они победят.
Рут вспоминала: я тогда думала, что это глупость. А потом поняла, что именно эти пять минут утром удерживали меня в живом мире.
Мужчины такого ритуала почти не вели. Они держались за идею, за веру, за месть. А идею у человека отнять легко. Хватит одной плохой ночи. А вот привычку поделиться гребнем отнять почти невозможно, пока есть гребень и соседка.
Потом я заметила: женщины почти всегда сбивались в семьи.
Не родные семьи, нет. Тех чаще всего разлучали на платформе сразу по прибытии. Я говорю о других семьях, которые складывались внутри барака. Их называли лагерными сёстрами. Иногда лагерными дочками и матерями.
Две польки, попавшие в Биркенау в сорок третьем, держались вместе всю зиму. Одна была старше, лет сорока пяти, другой только что исполнилось девятнадцать. Старшая отдавала младшей половину своей пайки, когда та заболела тифом. Младшая выходила её, когда обморозились ноги. Они не были родственницами. Они стали ими за три месяца.
Когда младшую переводили в другой блок, старшая плакала так, словно теряла настоящую дочь. И, кажется, она и теряла настоящую дочь. Просто настоящая дочь не всегда та, которую ты родила.
Гизелла Перл писала: в женском лагере почти у каждой была своя пара. Та, ради которой стоило вставать утром. Та, которой нужно было донести ложку супа. Та, которой нельзя было сказать, что ты сегодня сдалась.
И вот эта связка из двоих, троих, иногда пятерых женщин, оказывалась прочнее железа. Потому что отказаться от себя проще, чем отказаться от того, кто на тебя надеется.
Потом – запахи и вкус.
Это прозвучит странно, но именно об этом женщины Освенцима вспоминают чаще всего. Не о холоде. Не о побоях. О еде.
Не о той еде, которую им давали. О той, которую они помнили.
Вечером, после поверки, в бараке собирались по три-четыре женщины. И начиналось то, что они сами называли кулинарным вечером. Одна рассказывала, как её мать пекла яблочный штрудель. Подробно. С тестом, с маслом, с тонкими ломтиками яблок. Другая описывала борщ. С чесночными пампушками. С густой сметаной. Третья вспоминала субботнюю халу.
Это продолжалось часами.
Со стороны выглядит как издевательство над собой. Голодные женщины обсуждают еду, которой нет и не будет. Зачем?
А вот зачем.
Пока ты рассказываешь про мамин штрудель, ты ещё чья-то дочь. У тебя есть мама. У тебя был дом. У тебя была кухня. У тебя есть прошлое. А раз есть прошлое, может быть и будущее.
Лагерь стремился стереть прошлое. Номер вместо имени. Полосатая роба вместо одежды. Стриженая голова вместо лица. Женщины каждую ночь восстанавливали то, что у них пытались отобрать днём. Они восстанавливали это словами.
Одна из выживших, Регина, рассказала после войны: я думала, что схожу с ума, когда впервые услышала эти разговоры. Я была там новенькая. Я кричала на них, говорила, перестаньте мучить друг друга. Старшая женщина посмотрела на меня и сказала тихо:
– Дочка, мы не мучаем. Мы лечим.
После, и самое страшное по своей силе, – материнство.
В Биркенау детей до определённого возраста убивали сразу. Беременных тоже. Это знали все. Знали и сами беременные.
Гизелла Перл, врачиха-акушер, рассказывала, что ей пришлось принимать роды в темноте, в углу барака, на грязной соломе. И сразу после рождения ребёнка делать то, о чём она потом не могла говорить вслух. Ребёнка, который только что родился, нужно было не дать матери услышать. Иначе мать пошла бы в газ. А ребёнок всё равно бы погиб.
Я не могу пересказывать это спокойно. И не буду делать вид, что могу.
Эта врачиха спасла десятки жизней. Жизней матерей. Тех, кто после войны вернулся к мужьям, родил других детей, увидел внуков. Она взяла на себя то, что не должен брать на себя ни один человек, чтобы они смогли жить дальше.
И когда её после освобождения спрашивали, как она выдержала, она отвечала просто:
– У меня не было выбора. Если бы я сломалась, сломались бы они.
Вот это – женское выживание. Не в том, как спасти себя. А в том, чтобы держать на руках чужую жизнь, пока ты сама ещё стоишь.
Ткань.
Ткань в Освенциме была валютой. Тряпочкой можно было обменяться на кусок хлеба. Тряпочкой можно было обернуть обмороженные ступни. Из тряпочки можно было сделать прокладку, потому что у женщин в лагере менструации в основном прекращались, но не у всех и не всегда.
Одна из выживших вспоминала, как в их блоке нашлась игла. Настоящая. Кто-то выменял её у польки из канады, так называли склад вещей убитых. Иглой пользовались по очереди. Чинили робы. Заштопывали дыры. Делали из лохмотьев почти подобие платка.
И вот эта игла, единственная игла на двести человек, превратилась в то, что они называли между собой нашим садом. Иголка означала, что в нашей жизни ещё возможен порядок. Что дыру можно зашить. Что разорванное можно соединить.
Я читала это и понимала: женщина с иголкой не сдаётся. Потому что сдавшаяся не штопает.
И всё-таки. Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто там был какой-то особенный женский героизм. Не было его в чистом виде. Были и предательства, и подлости, и капо, которые били своих, и доносы за лишнюю ложку. Было всё.
Но в среднем, в массе, в большинстве случаев, женщины держали друг друга. А мужчины чаще держались сами.
Это не моя оценка. Это сухая статистика тех, кто пережил.
Психологи, изучавшие выживших уже после войны, в шестидесятые, заметили одну вещь. Мужчины-выжившие чаще говорили о своём личном пути спасения. Я выжил, потому что прятался. Я выжил, потому что попал в нужный блок. Я выжил, потому что знал немецкий. Женщины-выжившие чаще говорили во множественном числе. Мы выжили. Нас было пятеро. Они меня спасли. Я её спасла.
Это, кажется, маленькая разница в грамматике. А на деле – две разные стратегии человека перед лицом полного уничтожения.
И был ещё один эпизод. Я расскажу его в конце, потому что он бьёт сильнее остального.
Осенью сорок четвёртого года в Биркенау готовилось восстание зондеркоманды. Мужчины, которых заставляли работать у крематориев, решили подорвать одну из печей. Для этого нужен был порох.
Порох на территорию лагеря приносили женщины. Молодые, истощённые, в полосатой робе. Они работали на фабрике боеприпасов Вайхзель-Унион в нескольких километрах от лагеря. Каждый день они прятали по щепотке пороха в маленьких тряпочных мешочках. В швах одежды. В волосах. Под мышками. В обуви.
По щепотке. День за днём. Месяцами.
Их было четверо: Роза, Эстер, Регина и Элла. Они знали, что если их поймают, их убьют не сразу. Сначала будут пытать. Они знали это и носили порох.
Восстание состоялось седьмого октября сорок четвёртого года. Одна печь была взорвана. Несколько эсэсовцев погибли. Это было единственное настоящее восстание в Освенциме.
Четырёх женщин выдали. Их пытали несколько недель. Они не назвали никого. Их повесили публично, на лагерной площади, в январе сорок пятого. За три недели до того, как пришла Красная Армия.
Перед смертью одна из них крикнула в толпу две вещи. Первая была на идише, и её услышали только свои. Вторая была короткой и предназначалась эсэсовцам.
Говорят, после её слов плакали даже те женщины в строю, которые поклялись больше никогда не плакать.
Они умерли так, как жили. Молча, по щепотке, не назвав никого.
Я думаю об этих четверых, когда мне кажется, что моя жизнь стала слишком тяжёлой. Когда хочется опустить руки. Когда не хочется идти на работу, ругаться с коммунальщиками, варить очередной суп, выслушивать соседку.
И потом я говорю себе: они носили порох в швах. Месяцами. Зная, что будет, если найдут.
И как-то всё становится на свои места.
Женщины Освенцима выживали не благодаря силе. Сила в таких условиях кончается за две недели. Они выживали благодаря тому, что мы привыкли считать слабостью. Они причёсывали друг друга. Они шили общей иглой. Они рассказывали про мамин штрудель. Они подбирали чужих дочерей. Они носили порох по щепотке.
Это и есть то, что не смог объяснить тот врач в своём дневнике.
Ему казалось, что в лагере побеждает сильнейший. На самом деле там побеждали те, кто умел делиться гребнем.
Я часто думаю: а мы умеем? В нашей сегодняшней мирной, сытой, отапливаемой жизни – мы умеем делиться гребнем?
И если умеем, то с кем.