Не родись красивой 2 - 8.
Над деревней прошёл гул — такой тяжёлый, что в окнах задрожали стёкла. Заплакал Ваня. Маша села на лавке, испуганно распахнув глаза.
— Папа! — крикнула она не своим голосом, забыв, что отца нет.
Петя мгновенно поднялся.
— Маш, тихо! Ложись!
Но сам тоже смотрел в потолок, бледный, с широко открытыми глазами.
Вся деревня всколыхнулась. На улицу выбегали люди в исподнем, женщины прижимали к груди детей, кто-то кричал:
— Ложись!
— Господи, самолёт!
Ни одна бомба не упала на Верхний Лог.
Самолёт прошёл и гул его начал отдаляться, растворяться в ночи. Но люди ещё долго стояли под открытым небом, запрокинув головы, как будто ждали, что сейчас из темноты посыплется огонь.
Ольга прижимала к себе Марусю, Ваня уткнулся ей в колени, Маша держалась за Петькину рубаху. Евдокия шептала молитву. Фрол стоял у ворот, босой, мрачный, с топором в руке — бессмысленным против самолёта, но всё равно взятым, потому что мужчина должен был хоть как то защищать близких.
Николай смотрел в сторону, куда ушёл гул.
— Если этот долетел сюда, — сказал он тихо, — значит, и другие прилетят.
Ольга резко повернула голову.
— Коля…
Он смотрел на неё.
— Вам нужно уезжать в Пермь.
Она побледнела.
— А ты?
— Я никак не могу. Я уже здесь на учёте в военкомате.
— Я хочу с тобой.
— Оля, перестань.
— Не перестану.
— Ты слышала самолёт?
— Слышала.
— Дети тоже слышали.
Маша всё ещё всхлипывала, Петя стоял рядом каменный, в глазах его был страх. Ваня не отпускал Ольгину юбку.
— В Перми тоже может быть опасно, — сказала Ольга.
— До Перми далеко, туда надо еще дойти. К тому же город – это не открытая деревня. Там связь, больница, завод, убежища какие-то будут. А здесь? Избы, сараи, дети, старики. Если начнут бомбить — куда вы?
Она молчала.
Николай подошёл ближе, понизил голос:
— И Петю с Машей надо брать.
Ольга вздрогнула.
— Как? Без Кондрата? Без Лёли?
— Надо детей спасать.
— Но они их дети.
— А сейчас они здесь, с нами. Если опасность будет здесь, ждать разрешения некогда.
— Кондрат…
— Кондрат сам сказал: переживать лишения вместе. Он не знал про самолёты. Если бы был здесь, он бы тоже сказал вывозить.
Ольга смотрела на Петю и Машу.
Петя слушал. Маша уже не понимала взрослых слов, но чувствовала — речь о ней. Прижала к себе деревянную птичку, будто та могла защитить.
— Я не могу так решить, — прошептала Ольга.
— Придётся.
— А Лёля? Она с ума сойдёт.
— Лучше пусть сойдёт от тревоги, чем…
Он не договорил.
Ольга закрыла глаза.
— Не говори.
— Я и маманю с батей отправил бы.
Фрол резко обернулся.
— Кого это ты отправил бы?
— Вас. В Пермь.
— Ты совсем умом тронулся?
— Батя…
— Я дом брошу? Корову? Хозяйство? Мать куда потащишь? В город? В чужую комнату?
— Здесь опасно.
— Везде опасно.
Евдокия стояла рядом, белая, но вдруг твёрдо сказала:
— Я из дома не поеду.
— Мама.
— Не поеду, Коленька. Тут всё наше. Если уж беда — тут и встретим.
— А дети?
Её лицо дрогнуло.
— Детей… детей жалко.
Ольга тут же подняла глаза.
— Маманя…
— Но тебя отпускать тоже не хочу, — сказала старуха и вдруг заплакала. — Как я тебя отпущу? С малыми? Одну? А Николай здесь?
Николай сжал кулаки.
Спорить ночью было бессмысленно. Самолёт давно ушёл, но его гул остался внутри каждого.
Дни потянулись в тяжёлом ожидании.
Николай снова и снова возвращался к разговору об отъезде. Ольга то соглашалась, то пугалась, то снова говорила, что без него не поедет. Петя ходил тихий, всё чаще держался рядом с Машей. Маша после той ночи боялась ложиться у окна.
— Тёть Оль, можно я ближе к печке?
— Можно, милая.
— А если опять загудит?
— Мы все рядом.
— А папа узнает?
— Узнает.
— Он приедет?
Ольга не знала, что ответить, и только гладила её волосы.
На третий день самолёты налетели снова.
На этот раз их было несколько.
Днём, ближе к вечеру, когда жара чуть спала и люди возвращались с работ, в небе снова возник гул. Не одинокий, а многоголосый. Сначала далёкий, потом широкий, надвигающийся, будто сама туча из железа шла по небу.
Деревня бросилась кто куда.
Женщины хватали детей, старики крестились, кто-то упал прямо в канаву у дороги. Николай выскочил из сарая, увидел Ольгу с Марусей, крикнул:
— В избу не надо! К погребу!
Он схватил Ваню, Петя потащил Машу за руку.
— Быстрее!
— Мне страшно! — кричала Маша.
— Беги!
Они жались у погреба, у земляной стены, пока гул проходил над ними. Самолёты шли выше, не сбрасывая ничего на Верхний Лог. Но теперь никто уже не думал, что это случайность и что беда далеко.
К вечеру пришла весть: бомбили Никольск.
Ольга стояла у крыльца и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Никольск.
Город, где Кондрат. Где Лёля. Город, который казался большим, крепким, защищённым.
Николай подошёл к ней.
Она повернулась к нему медленно.
— Коля…
Он уже знал, что она скажет.
— Теперь ты понимаешь? — спросил он глухо. — Здесь оставаться нельзя.
— А ты?
— Я останусь, пока не вызовут.
— Я не уеду без тебя.
— Уедешь, если надо будет.
— Нет.
Он схватил её за плечи.
— Оля, это уже не про нас. Это про детей.
Она заплакала.
— Я знаю.
— Тогда думай о них.
— Думаю! Я только о них и думаю! О наших, о Пете, о Маше… Как я скажу Лёле, что увезла её детей? Какими глазами я посмотрю на неё?
— Живыми посмотришь, — сказал Николай жёстко. —главное.
Ольга закрыла лицо руками.
Евдокия сидела на ступеньке крыльца, совсем маленькая, сгорбленная.
— Никольск… — шептала она. — Там же Кондрат. Лёля там…
Фрол стоял рядом, сжав зубы.
— Кондрат не пропадёт.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь, Фрол.
Он не ответил.
Потому что правда была страшная: никто ничего больше не знал.
Небо над Верхним Логом к вечеру стало багровым от заката. Оно было красивым — невыносимо красивым. Над полями тянулся золотой свет, в огородах пахло укропом, коровы возвращались с пастбища, дети жались к взрослым. Всё было как всегда — и уже не как всегда.
Теперь война была не на карте.
Не в сводках.
Не в чужих разговорах.
Она гудела над головами.
И бомбила Никольск.
Следующее утро стало ещё тревожнее.
Самолётов не было видно, но небо больше не казалось пустым. Оно гудело. То далеко, то ближе, то будто совсем над головой, хотя в синеве не было ни точки, ни тени. Люди выходили из изб, задирали головы, щурились на солнце и молчали. Потом кто-нибудь обязательно говорил:
— Слышите?
— Слышим.
— К Никольску, наверно.
— Господи, опять туда…
И все снова замолкали.
Этот невидимый гул был страшнее вчерашнего. Когда самолёт проходил над деревней, его можно было увидеть, проводить взглядом, дождаться, пока стихнет. А теперь война будто пряталась. Шла где-то рядом, невидимая, но слышная, и от этого казалась ещё ближе.
Верхний Лог трудился до седьмого пота. Но в каждом движении людей появилась оглядка. Женщины шли к колодцу и смотрели на дорогу. Старики сидели у завалинок и слушали не разговор, а далекие звуки. Дети играли тише, чем обычно, и каждый раз, когда гул усиливался, замирали, будто их окликнули.
К полудню в деревне появились беженцы.
Сначала пришла женщина с двумя детьми и узлом за плечами. Старший мальчик держал за руку маленькую девочку, которая шла босая, с грязными ногами и всё время спотыкалась. Волосы у неё выбились из-под платка, лицо было жёлтым от пыли и страха.
Она попросила воды у колодца.
— Пей, милая, пей, — сказала Евдокия, указывая на ведро. — Откуда идёте?
Женщина пила жадно, так что вода стекала по подбородку.
— Издалёка. Там… там горело.
Бабы у колодца сразу притихли.
— Что горело?
— Станция. Склады. Дома какие-то. Мы не разбирали. Как налетели — земля ходуном пошла. Ребёнка моего чуть завалило. — Она вдруг схватила младшую девочку за плечо и прижала к себе. — Пойдём дальше. Здесь тоже задерживаться нельзя. И сюда придут.
— Кто придёт? — спросила одна из баб, хотя все поняли.
Женщина посмотрела на неё пустыми, страшными глазами.
— Война.
Потом появились ещё люди.
Две молодые женщины с узлами и грудным младенцем. Мальчишка лет двенадцати, один, с обожжённой щекой, который ничего толком не говорил, только просил хлеба и всё повторял:
— Наших нет… я не знаю, где наши…
Евдокия отрезала ему ломоть, налила молока. Мальчишка ел так, будто давно забыл, что хлеб можно жевать медленно.