Майское утро в деревне Крутовке начиналось всегда одинаково — с петухов, с запаха парного молока и с бабьих разговоров через забор. Заборы в Крутовке были низкие, жизнь — открытая, а языки у баб — длинные и острые, как косы перед покосом.
Агафья Громова вышла во двор ни свет ни заря — развесить бельё после стирки. Руки у неё были красные, распаренные, настроение — сносное, потому что сын Степан накануне не пил, не безобразничал, а смирно сидел дома и чинил хомут. Это само по себе было событием, достойным отметки в церковном календаре.
У соседнего забора уже стояла Марфа Звонарёва — мать Нюрки — и тоже возилась с бельём. Марфа была женщина шумная, весёлая, любила поговорить и никогда не упускала случая перекинуться словечком с соседкой.
— Агафья! — позвала она через штакетник. — Слышь, Агафья, а правда говорят, Сёмкины сватов засылают к Дашке Рябовой?
Агафья перекинула через верёвку мокрую рубаху мужа и отозвалась, не оборачиваясь:
— Да кто их знает. Сёмкины всегда что-нибудь затевают.
— А твой Стёпка как? Всё ходит в холостых?
Агафья вздохнула. Тема была больная. Степану уже двадцать шесть стукнуло, а он всё никак — то некогда, то не приглянулась, то ещё какая отговорка. Мать давно приглядывалась к окрестным девкам, прикидывала, сравнивала, но вслух пока не решалась говорить — Степан был упрямый, как отцовский мерин, и чем сильнее его толкали, тем крепче он упирался.
— Ходит, — призналась Агафья со вздохом. — Всё ходит. Говорю ему — пора, Стёпа, пора уже о семье думать. А он: успею, маманя, чего торопиться.
Марфа облокотилась на забор и понизила голос — хотя понижать особо не требовалось, вокруг никого не было, только куры копались в пыли.
— А ты на мою Нюрку-то не смотрела? Девка справная, работящая, хозяйство знает — всему научена. И характером не дурная, хоть и с норовом.
Агафья наконец обернулась и посмотрела на соседку.
— Нюрка твоя — девка хорошая, что говорить, — сказала она осторожно. — Да только Стёпка мой сам должен выбирать. Я ему не командир.
— Это верно, — согласилась Марфа и снова принялась за бельё. — Да только сами они не выберут — их подталкивать надо. Мой Ефим тоже думал, что сам себе голова. А я взяла — и подтолкнула. Тридцать лет вместе живём, и ничего, не жалуется.
Агафья засмеялась — коротко, беззаботно. Помолчала. Потом сказала, как будто думая вслух:
— Нюрка твоя, конечно, девка видная...
— А то! — тут же подхватила Марфа. — Такую поискать! И готовит — пальчики оближешь, и скотину любит, и в поле не хуже мужика...
— Да Стёпка мой вроде на неё и не смотрит, — засомневалась Агафья.
— А ты почём знаешь? — лукаво прищурилась Марфа. — Мужики, Агафья, они смотрят, да виду не подают. Это у них такая порода.
Агафья повесила ещё одну рубаху, задумалась. Потом сказала — просто так, без особого умысла, лишь бы что-то сказать:
— Ну, может, оно и не плохо было бы...
Марфа вскинула голову.
— Так засылайте сватов, и весь разговор!
— Погоди, погоди, — замахала руками Агафья. — Я ничего такого не говорила. Это я так, к слову...
Но Марфа уже отцепилась от забора с таким видом, будто дело решённое.
— Ладно, ладно, понимаю. Дело серьёзное, спешить не надо. Но ты, Агафья, подумай. Лучше нашей Нюрки — не найдёшь.
Разошлись по своим дворам. Агафья думала, что разговор закончился. Марфа думала иначе.
К обеду вся деревня знала, что Громовы сватают Звонарёву Нюрку.
Деревня Крутовка была небольшая — дворов сорок, не больше. Новость в таком месте расходится быстрее, чем запах пирогов. Сначала Марфа сказала соседке с другой стороны — просто так, по-свойски, по секрету. Та сказала куме. Кума сказала мужу. Муж сказал у колодца двум мужикам. И понеслось.
Степан Громов узнал о своей собственной женитьбе случайно — в обед, когда зашёл к кузнецу Прохору насчёт подковы для лошади.
Прохор — мужик добродушный, широкий в плечах и в улыбке — встретил его с распростёртыми объятиями:
— О, жених пожаловал! Ну, Стёпка, уважаю — Нюрка Звонарёва девка что надо, не продешевил!
Степан застыл на пороге кузницы с лошадью на поводу.
— Чего?
— Ну как чего! — удивился Прохор. — Говорят, сватаете уже. Это дело хорошее, правильное. Пора тебе, засиделся в холостяках.
— Кто говорит? — медленно спросил Степан.
— Да все говорят. Деревня же.
Степан отдал Прохору поводья, развернулся и пошёл домой. Шёл быстро, почти бежал. В голове у него всё смешалось — растерянность, злость, что-то ещё, чему он пока не мог дать названия.
Мать застал в сенях — она чистила картошку и мурлыкала себе под нос что-то церковное.
— Маманя, — сказал Степан, останавливаясь в дверях. — Что ты наговорила Марфе Звонарёвой?
Агафья подняла голову. Вид у неё был виноватый — но совсем чуть-чуть.
— Да ничего особенного, Стёпа. Просто поговорили по-соседски...
— «По-соседски»! — Степан сорвал шапку с головы и хлопнул ею об лавку. — Меня Прохор в кузнице женихом называет! По всей деревне уже трезвон идёт, что я Нюрку Звонарёву сватаю!
Агафья поставила миску с картошкой и сложила руки на коленях.
— Ну а что такого? — сказала она с неожиданным спокойствием. — Нюрка — хорошая девка. Я б за такую сноху Бога благодарила.
— Маманя!
— Что — маманя? Тебе двадцать шесть, Стёпа. Кузьма Рябов на год тебя младше — у него уже двое детей.
— Кузьма сам по себе, я сам по себе! — отрезал Степан. — Я не нанимался жениться только потому, что вы с Марфой у забора болтаете!
Агафья вздохнула и снова взялась за картошку.
— Иди, иди, — сказала она тихо. — Только сначала подумай как следует. А потом уже ходи и кричи.
Степан постоял ещё секунду, развернулся и вышел.
Нюра Звонарёва о своей предполагаемой свадьбе узнала от матери — за тем же обедом, когда та вернулась со двора с видом заговорщицы и таинственно поджатыми губами.
— Нюра, — сказала Марфа, садясь за стол и накладывая себе щи с видом человека, которому есть что сообщить. — Разговор у меня к тебе.
Нюра не ответила. Она нарезала хлеб и думала о том, что надо бы сегодня прополоть грядки с морковью, пока земля мягкая после вчерашнего дождя.
— Нюра, ты меня слышишь?
— Слышу, мама.
— Громовы тебя сватают.
Нюра остановила нож. Медленно подняла голову.
— Что?
— Сватают, говорю. Агафья мне сегодня утром намекнула. Степан — парень справный, хозяйство у них крепкое...
— Мама, — перебила Нюра очень спокойно. — Степан Громов меня знать не знает. Мы с ним двух слов не сказали за всю жизнь.
— Ну и что? Моё знакомство с батькой твоим тоже недолгим было до свадьбы. Привыкнете.
— Мама!
— Чего — мама, чего — мама? — Марфа отмахнулась ложкой. — Тебе двадцать три года, Нюра. Пора уже.
Нюра положила нож на стол. Встала. Подошла к окну и посмотрела на двор — на сарай, на берёзу у ворот, на всё то, что с детства было родным и привычным.
— Мама, — сказала она наконец, очень ровно. — Если Степан Громов хочет со мной знакомиться — пусть приходит сам. Ногами. И говорит своим ртом. А не через бабьи разговоры у забора.
— Ишь, гордая, — проворчала Марфа, но без злости.
— Не гордая. Просто за меня не надо решать.
Она взяла платок, накинула на плечи и пошла в огород — полоть морковь. Грядки сами себя не прополют, а на чужие решения времени тратить нечего.
Но руки работали, а голова думала своё. Степан Громов. Она, конечно, его знала — деревня маленькая, здесь все друг друга знают с пелёнок. Высокий, темноволосый, молчаливый. Работящий — это все говорят. Не пьёт без меры — и это отмечали. Смотрит иногда странно — будто что-то хочет сказать, да раздумывает.
Нюра выдернула очередной сорняк и бросила его в сторону.
Вот пусть и скажет. Сам. Если есть что сказать.
Степан пришёл к Звонарёвым в тот же день — после обеда, когда жара немного спала и тени от берёз потянулись длинными полосами по пыльной дороге.
Он шёл и мысленно репетировал разговор. Всё было просто: войти, поговорить с Нюрой, объяснить, что произошло недоразумение, что мать наговорила лишнего, что никаких сватов не будет, и разойтись по-хорошему, без обид. Дело десяти минут.
Нюра была в огороде. Увидела его ещё издали — выпрямилась над грядкой, приложила руку козырьком ко лбу. Смотрела, как он идёт через двор, и ничего не говорила — только ждала.
Степан подошёл. Остановился. Снял шапку.
— Здравствуй, Нюра.
— Здравствуй, Степан.
Голос у неё был ровный — ни насмешки, ни смущения.Просто ровный. Степану от этого стало почему-то неловко.
— Я вот пришёл... — начал он и запнулся.
— Вижу, что пришёл, — сказала Нюра. — По делу или так?
— По делу. — Он снова замялся, потеребил шапку в руках. — Нюра, ты уже слышала, наверное... что говорят про нас в деревне?
— Слышала. Мать сказала.
— Так вот, — Степан набрал воздуха, — это всё вышло случайно. Маманя моя с твоей маманей поговорили у забора, и получилось так, что... Ну, в общем, недоразумение вышло. Я никаких сватов не засылал и не собирался. Я хотел, чтобы ты знала.
Нюра некоторое время смотрела на него. Потом медленно кивнула.
— Понятно. Спасибо, что сказал.
— Не за что, — буркнул Степан, нахлобучил шапку и уже развернулся уходить.
— Степан.
Он остановился.
— Что?
Нюра воткнула тяпку в землю. Подошла к нему ближе — на два шага, не больше. Смотрела прямо, без жеманства.
— А ты вообще обо мне думал когда-нибудь? Не в смысле свататься — просто. Думал?
Вопрос был такой неожиданный, такой прямой, что Степан растерялся совершенно. Он ожидал чего угодно — обиды, слёз, или, напротив, облегчения. Но не этого.
— Я... — он замолчал.
— Вот и я думала, — сказала Нюра спокойно и снова взялась за тяпку. — Иди, Степан. Раз недоразумение — значит, недоразумение.
Он ушёл. Дошёл до воротной калитки, взялся за щеколду.
И остановился.
Что-то мешало. Какая-то заноза, которая никак не хотела вытаскиваться. Он стоял, держась за холодное железо калитки, и думал — нет, скорее чувствовал что-то смутное и неприятное, как будто он только что выбросил что-то нужное, сам не понял что.
«А ты вообще обо мне думал когда-нибудь?»
Думал ли он?
Степан медленно отпустил калитку.
Думал. Вот в чём штука — думал. Только никогда не говорил это вслух — ни себе, ни тем более другим. Просто иногда оглядывался, когда она проходила мимо. Иногда замечал, как она смеётся — запрокинув голову, не прячась. Однажды на Ивана Купалу она прыгала через костёр, и коса у неё распустилась, и он стоял и смотрел — и не мог оторваться, и злился на себя за это.
Он постоял ещё немного у калитки. Потом снял шапку, почесал затылок и медленно пошёл обратно.
Нюра услышала шаги и обернулась.
Степан шёл по огороду — осторожно, стараясь не наступать на грядки — и вид у него был такой, будто он сам не очень понимает, что делает.
— Ты чего вернулся? — спросила она.
— Ты спросила — думал ли я, — сказал он, остановившись перед ней. — Я не ответил. Это было нечестно.
Нюра опустила тяпку. Смотрела на него.
— Ну и? — тихо спросила она.
— Думал, — сказал Степан коротко и прямо. — Думал. Только не знал, что с этим делать.
Пауза вышла долгая. Майский ветер шевелил молодую листву на берёзе, в траве стрекотали кузнечики, где-то за соседским забором мычала корова.
— Дурак ты, Степан Громов, — сказала наконец Нюра — но как-то очень мягко, почти ласково.
— Знаю, — согласился он.
— Столько времени потерял.
— Знаю.
Она смотрела на него ещё секунду. Потом усмехнулась — вот так, одним уголком рта — и снова взялась за тяпку.
— Иди к батьке. Он на гумне.
Ефим Звонарёв был мужик суровый с виду — борода лопатой, брови густые, голос низкий, как гул колокола. Посторонние его побаивались. Своих — любил, просто не умел показывать.
Степан нашёл его на гумне, где тот правил косу — медленно, основательно, как делают всё, что требует терпения.
— Ефим Кузьмич, — сказал Степан, подходя.
Ефим поднял голову, оглядел его с ног до головы, снова опустил взгляд на косу.
— Громов, — произнёс он. — Чего надо?
Степан стянул шапку.
— Пришёл поговорить. Насчёт Нюры.
Ефим остановил руку. Посмотрел на гостя — теперь уже внимательно, изучающе, без спешки.
— Говори, — сказал он наконец.
— Я хочу с ней дружбу водить, — сказал Степан прямо. — С вашего разрешения. А там посмотрим.
— «Посмотрим», — повторил Ефим. — Ты что, лошадь выбираешь — посмотрим?
Степан покраснел.
— Нет. Я хочу сказать — с серьёзными намерениями. Только сначала надо, чтоб она сама захотела.
Ефим некоторое время молчал. Крутил в руках точильный камень, смотрел куда-то в сторону.
— Хозяйство у вас крепкое? — спросил он наконец.
— Крепкое.
— Сам не пьёшь?
— По праздникам — умеренно.
— Отца слушаешь?
— Пока есть кого слушать — слушаю.
Ефим хмыкнул. Снова взялся за косу.
— Нюрка у меня с норовом, — сказал он. — Не каждый сдюжит.
— Видел, — сказал Степан.
— И не боишься?
— Нет.
Ефим посмотрел на него долго — и в этом взгляде было что-то такое, что Степан понял: старик его видит насквозь, со всеми мыслями и сомнениями, со всей неловкостью и решимостью.
— Ну, — сказал наконец Ефим и снова взялся за точильный камень. — Она сама решит. Я ей не указ в таком деле.
Это, как понял Степан, было — да.
Лето выдалось жаркое, с грозами и радугами, с запахом мёда и свежескошенной травы. Степан ходил к Звонарёвым часто — сначала под разными предлогами: то забор помочь починить, то колоду для дров расколоть, то ещё что-нибудь найдётся. Ефим принимал помощь молча и без лишних слов. Марфа суетилась, угощала, светилась от удовольствия. Нюра — держалась.
Она не гнала и не привечала особо. Разговаривала — ровно, иногда с иронией, иногда серьёзно. Степан учился её читать — как учатся читать незнакомый почерк: сначала трудно, потом всё понятнее.
Однажды — в июле, в самую жару — они вместе возили сено. Лошадь у Звонарёвых захромала, и Степан привёл своего Бурого, здорового и спокойного. Весь день работали бок о бок — он накладывал, она укладывала, потом оба шли рядом с телегой по пыльной дороге.
К вечеру сели отдохнуть под старой ракитой у реки. Степан достал хлеб и соль — больше ничего не было. Нюра достала из узелка пирожки, которые напекла с утра.
Ели молча. Река шумела негромко, ласточки носились над водой.
— Степан, — сказала вдруг Нюра.
— Что?
— Зачем ты ходишь к нам?
Он посмотрел на неё удивлённо.
— Ты же знаешь зачем.
— Знаю. Но хочу, чтоб ты сам сказал.
Он помолчал. Прожевал кусок пирожка. Потом сказал — неловко, но честно:
— Ты мне нравишься, Нюра. Давно нравишься. Только я... не умею говорить такие вещи.
— Я заметила, — кивнула она. — Что не умеешь.
— Ну вот. Теперь знаешь.
Нюра смотрела на реку. Степан смотрел на неё.
— Я тоже не умею, — сказала она тихо. — Говорить такие вещи.
— Ты сейчас говоришь, — заметил он осторожно.
Она повернулась к нему — и в её глазах было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Не кокетство, не нежность даже — что-то проще и серьёзнее. Доверие, может быть.
— Говорю, — согласилась она. — Потому что решила.
— Что решила?
Нюра поднялась, отряхнула юбку.
— Решила, что ты — не дурак, — сказала она. — Или почти не дурак. Что для жениха вполне достаточно.
И пошла к телеге — спокойно, не оглядываясь. Только уши были красные.
Степан сидел под ракитой ещё минуту. Потом улыбнулся — первый раз за всё лето по-настоящему, широко, как улыбаются только когда больше не надо ничего объяснять.
И пошёл следом.
Сватов послали в августе. Всё вышло честь по чести — с пирогами, с поклонами, с долгим разговором в горнице, где Ефим Звонарёв сидел во главе стола и делал вид, что долго думает, хотя все уже всё знали.
Нюра сидела в соседней комнате и слышала через дверь каждое слово. Марфа сидела рядом с ней и то и дело порывалась встать и подслушать у самой двери — Нюра каждый раз её удерживала.
— Мама, — шептала она. — Сиди спокойно.
— Да как спокойно, когда там решается!..
— Уже решилось давно. Сиди.
Свадьбу сыграли в сентябре — в погожий день, когда берёзы уже пожелтели, а воздух был такой чистый и звонкий, что казалось — слышно, как где-то далеко летят журавли.
В церкви Степан стоял прямо и серьёзно — только уши пылали. Нюра стояла рядом — в белом платке, с тихой улыбкой, которая никак не хотела уходить с лица, сколько она ни пыталась быть степенной.
Когда батюшка велел жениху поцеловать невесту, Степан повернулся к ней — и секунду смотрел так, будто до сих пор не верил, что всё это правда. Нюра чуть заметно кивнула — вот, мол, давай уже, не тяни.
Он засмеялся — тихо, только для неё — и поцеловал.
Осень снова пришла в Крутовку — такая же золотая, такая же звонкая. У Громовых во дворе играли внуки, лаяла рыжая собака, пахло пирогами из открытого окна.
Степан сидел на крыльце и чинил хомут — всё то же занятие, что и тридцать лет назад. Нюра вышла с кружкой чая, поставила рядом с ним, присела на ступеньку.
Помолчали — как молчат люди, которым не нужно заполнять тишину словами.
— Степан, — сказала вдруг Нюра.
— Что?
— А всё-таки хорошо, что мамани наши у забора поговорили.
Степан фыркнул. Отложил хомут.
— Цыц. Я сам решил.
— Конечно сам, — покладисто согласилась Нюра. — Сам. Всего за один день.
— За один день многое решить можно, — проворчал он.
— Это правда, — кивнула она серьёзно. — Особенно если тебя как следует спросить.
Степан посмотрел на неё. Она смотрела на него — с той же улыбкой, которая тридцать лет назад не хотела уходить с лица в церкви. Немного старше. Ничуть не тише.
— Нюра, — сказал он.
— Что?
— Иди пироги не пережги.
Она засмеялась — громко, от души, запрокинув голову — и встала, и пошла в дом. А он смотрел ей вслед и думал, что, пожалуй, маманя тогда была права. Иногда самые важные вещи начинаются с разговора у забора.
Просто надо потом набраться смелости — и не уйти.