Я поднёс схему ближе к свету настольной лампы, и жёлтое пятно выхватило из полумрака причудливый узор. Это была странная карта, похожая на чертёж безумного астронома. На первый взгляд точки и звёздочки располагались хаотично, словно их разбросал по листу капризный ребёнок. Они соединялись между собой линиями — не только прямыми, как по линейке, но и изогнутыми, плавными дугами, которые внезапно обрывались или пересекали друг друга под немыслимыми углами.
Читать сначала:
Но чем дольше я вглядывался в этот кажущийся беспорядок, тем сильнее крепло ощущение, что за ним скрывается строгий, непостижимый порядок. Отметки не были разбросаны равномерно; они группировались, собирались в плотные кучки-кластеры, словно созвездия в особенно насыщенных участках Млечного Пути. И эти группы... они не были случайны. Линии, соединяющие их, если проследить их путь взглядом, начинали формировать узнаваемые, повторяющиеся узоры. Неровные, асимметричные многоугольники, похожие на звёзды с кривыми лучами. Эти «кривые» линии, казавшиеся бессмысленными росчерками, возможно, и были главным ключом, связывающим всё воедино.
Внезапно меня осенило. Расположение этих скоплений... оно было неслучайным. Я мысленно соединил три самых крупных центра активности жирной линией. Получился треугольник. Идеальный, равносторонний треугольник. Это похоже на карту. Но не карту местности в привычном понимании. Здесь не было ни одной знакомой вершины, ни одного ледника или ущелья. Никаких географических названий. Ни точек высоты, без которых любая горная карта — просто рисунок. Даже масштаб был абсолютно непонятен. Между этими отметками что? Десятки метров? Километры?
Это была карта мест. Точек пространства, значимых для того, кто её рисовал. Если эти люди занимались исследованиями и поисками чего-то в горах, то логично, что они отмечали координаты находок или аномалий. Но эта карта будет понятна только тому, кто её создал. Да ещё тому единственному, кому автор всё подробно объяснил устно. Без этого ключа она навсегда останется лишь набором бессмысленных символов на мокрой бумаге. А бумага, ко всему прочему, была сильно попорчена. Кое-где важные отметки и тонкие линии размылись до неузнаваемости, оставив после себя лишь расплывшиеся чернильные пятна, похожие на высохшие слёзы.
Отложив схему, я взял в руки железную пирамидку. Её вес удивлял. Она была невелика, размером примерно с мою ладонь, но давила на руку так, будто была отлита из свинца. Какой-то тёмный матовый сплав. Он поглощал свет, ничего не отражая. Металл выглядел совершенно инертным: никаких следов ржавчины, никакой патины времени. Видимо, это была особая разновидность нержавеющей стали, созданная для вечности. Сразу было видно, где верхушка, а где основание. Две неглубокие бороздки делили каждую из четырёх граней ровно на три части, равных по высоте. Получалась чёткая иерархия: навершие, середина и основание.
Каждая грань была исписана теми же символами, что и схема. Символы вроде бы разные, но стоило присмотреться, как становилось ясно: все они состоят из набора одних и тех же разношироких чёрточек, прямых и наклонных, которые комбинировались в разных последовательностях. Это напоминало клинопись или какой-то сложный двоичный код. На гладких, не покрытых гравировкой частях поверхности виднелось множество мелких царапин и потёртостей. Было очевидно, что этой вещью часто пользовались. Её вертели в руках, клали на стол, возможно, даже роняли.
Но какое могло быть предназначение у железной пирамидки? Компас? Амулет? Деталь какого-то прибора? Ответа не было. И главный вопрос — зачем они тащили эту тяжесть в горы? Какую роль она играла в их секретной миссии?
Мои мысли прервало резкое, короткое пищание микроволновки из кухни. Еда разогрелась. Я уже собирался встать и уйти, когда мой взгляд в последний раз упал на лежащий на столе блокнот в кожаной обложке. Вот где должна была быть вся информация. Дневник экспедиции, путевые заметки, расшифровки... Как жаль, что именно он пострадал больше всего от воды. Чернила растеклись, превратив текст в абстрактную живопись. Но, может быть, всё же удастся хоть что-то разобрать… Я решил вернуться к нему позже, на сытый желудок. Сейчас нужно было поесть, чтобы дать отдых гудящей от напряжения голове.
Всё время между завтраком и обедом я просидел с блокнотом. Я вооружился толстой лупой, которую использовал для чтения мелкого шрифта на топографических картах, и включил настольный плафон, направив его свет под острым углом к странице. Это старый приём криминалистов: боковой свет заставляет рельеф бумаги отбрасывать тени даже от самых слабых углублений, оставленных ручкой. Я превратился в археолога, раскапывающего не глиняные черепки, а полуистлевшие мысли мёртвого человека. Я тщательно исследовал все те страницы, которые удавалось открыть, не боясь повредить их ещё больше — они уже были мертвы.
И кое-какие слова я разобрал. Отдельные слоги, фрагменты букв... Но сложить из них подобие понятного текста было невозможно. Это было похоже на попытку собрать вазу из песка. Однако же нельзя сказать, что время было потрачено зря. Попавшиеся мне целых три раза фрагменты «экспе..», затем более полный «экспедиция» и снова короткий «...едиция», конечно же, складывались в одно слово — «Экспедиция». Фрагменты «исслед…», «научн…» безошибочно угадывались как слова «исследовать» или «исследования» и «научная».
Этот блокнот был дневником погибшего учёного. И в нём говорилось об экспедиции, в которую они отправились. С научной и исследовательской целью. Эта простая мысль, подтверждённая парой найденных слов, вдруг сделала всю историю пугающе реальной. Они не просто заблудились. У них была цель.
Я отложил лупу и испорченный блокнот. Больше из него ничего не выжать. Я понял это с абсолютной ясностью. Я откинулся на спинку стула и стал смотреть в окно, но не видел ни серого неба, ни мокрых крыш соседних домов. Мой взгляд был обращён внутрь, в лабиринт догадок.
Странная исследовательская экспедиция... В режиме высочайшей секретности. И налегке. Этот факт не давал мне покоя с самого начала. Ни у самого учёного, ни у одного бойца, чьи тела я видел во льду, не было с собой даже рюкзака. Только необычная и явно горная спецодежда. Может быть, они базировались на турбазе? Просто вышли налегке на какую-то заданную высоту, когда попали под лавину? Нет, это невозможно. Какая же повышенная секретность может быть на турбазе, кишащей туристами и персоналом?
Если была секретность, то они даже не проезжали доступной дорогой через село. Сейчас уже заканчивается четверть двадцать первого века, и я не могу проехать через это ущелье, чтобы об этом не узнало всё ущелье за час. А представить годы восьмидесятые или даже семидесятые... Когда здесь машин вообще почти не было, и пару проезжающих село армейских УРАЛов, полных бойцов в одинаковой, необычной серой одежде... Об этом рассказывали бы скучными сельскими вечерами даже спустя десять лет. Даже я знал бы эту историю, проработав сезон гидом в этих горах. Нет, исключается. Исключается полностью.
Они пришли совсем другим путём. Напрямую через горы. Из лесистых предгорий, куда их забросили так, чтобы этого не видела ни одна живая душа. Там это нетрудно. Высадить группу с вертолёта в глухом лесу, где нога человека не ступала десятилетиями...
Но тогда вставал новый вопрос, который рушил всю логику. Тогда как они шли налегке, если им предстоял сложный переход примерно в три дня до этой точки? И ещё столько же обратно. И это если считать только с той условной точки высадки, о которой я думал. А ведь путь мог начаться и гораздо дальше. Нет, не получается... Что-то здесь не сходилось. Либо моя теория неверна, либо... либо я упускаю какой-то ключевой фактор. Какой-то самый главный секрет, ради которого один человек был прикован наручниками к чемодану.
Я встал из-за стола и прошёлся по комнате из угла в угол. Нервная энергия требовала выхода. Проходя мимо стола, мой взгляд снова упал на чемодан и на эту проклятую эмблему на его крышке. Сложный геометрический символ, от которого теперь веяло не просто тайной, а чем-то потусторонним, нечеловеческим. А что, если... Не отнести ли эту эмблему Останцеву? Может быть, он знает, что она значит?
Останцев. Пожилой отставной офицер ФСБ, чей дом был завален старыми картами и фотографиями гор. Большой любитель Кавказа и, как я успел убедиться за годы знакомства, очень порядочный и «классный мужик». Мы познакомились с ним лет десять назад на смене в альплагере, когда он уже был пенсионером, а я — совсем молодым инструктором. И он попал именно в мою группу новичков. Каким-то непостижимым образом мы с ним тогда сразу подружились, найдя общий язык, и у нас сложились самые тёплые отношения, больше похожие на отношения отца и сына, нежели случайных знакомых. Позже он переехал в Нальчик из Москвы на постоянное место жительства, чтобы быть ближе к своей единственной страсти — горам. Он ведь начинал служить ещё в Советском Союзе и наверняка много чего должен знать о той эпохе. В том числе и того, о чём не пишут в книгах. Не раз за эти годы он помогал мне своей протекцией, вытаскивая из неприятных ситуаций одним лишь звонком. Последние несколько лет он в серьёзные походы уже не ходит, только выезжает в горы на своём дорогом внедорожнике, но связи и знания остались при нём.
Эта мысль показалась мне спасительной. Я взял карандаш и лист бумаги и, сев обратно за стол, тщательно, штрих за штрихом, срисовал эмблему. Пока рука механически выводила линии, мозг лихорадочно работал над легендой. Нужно было придумать правдоподобную историю. Скажу ему, что этот рисунок мне прислал один коллега-инструктор из Домбая, нашедший какую-то вещь в горах... Нет, это опасно. Слишком близко к моей реальности. Лучше не в горах, а... Точно! В старом доме в Черкесске на чердаке во время ремонта. Нашёл старый сундук, а там какая-то железка с этим знаком. Мой приятель сказал, поспрашивай у старых друзей, вдруг кто узнает. По-моему, правдоподобно.
Одевшись поприличнее и взяв с собой бутылку дорогого коньяка (подарок от одного богатого ученика летом, которую я специально сберёг для подобного случая), я вышел из дома. Приеду без звонка. Сделаю вид, что просто проезжал мимо и решил завернуть на огонёк. Он всё равно почти всегда дома, а так не будет казаться, что я приехал специально из-за этой чёртовой эмблемы.
Так и вышло. Останцев был дома. Его просторный дом в элитном районе встретил меня запахом хорошего табака и теплом живого огня в большом камине. Мы удобно расположились в глубоких кожаных креслах у камина, и я, заведя непринуждённую беседу, сказал, что еду со встречи с тем самым учеником, приехавшим в Нальчик по работе. Вот, подарил мне коньяк, и я решил заглянуть к старому другу на огонёк, если он ничем не занят. Я тщательно скрывал своё нетерпение, проболтал с ним почти два часа обо всём: о погоде в горах, о новых маршрутах, о политике. Болтал, а сам ждал удобного момента, чувствуя, как внутри натягивается тугая струна напряжения.
Наконец, как будто только что вспомнив, я достал из внутреннего кармана сложенный в несколько раз листок, неторопливо развернул его и, словно невзначай, протянул ему через подлокотник кресла.
— Аркадий Петрович, ты случайно не знаешь, что это за эмблема? Один знакомый просил узнать.
Он внимательно посмотрел на листок, не переставая добродушно улыбаться. Потом, всё так же улыбаясь одними губами, поднял на меня глаза. Но его взгляд изменился. Стал острым, колючим, сканирующим.
— Где ты это взял?
Вопрос прозвучал негромко, но в тишине комнаты, нарушаемой лишь треском поленьев, он прогремел как выстрел. Я внутренне похолодел, но заставил себя сохранить беззаботное выражение лица.
— Да один знакомый прислал. Инструктор в Домбае. Нашёл какую-то старинную вещь на чердаке в старом доме родителей или кого-то там. Говорит, в интернете не нашёл, поспрашивал у друзей-знакомых. Я сказал, поинтересуюсь, вдруг узнаю.
Он долго молчал, глядя то на рисунок, то на меня. Улыбка окончательно исчезла с его лица.
— Напиши ему, что не знаешь, — наконец произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Не надо тебе лишних вопросов, в случае чего.
У меня перехватило дыхание. «Лишних вопросов». Значит, вопросы были. И ответы на них могли быть опасны.
— Ого... Лишние вопросы мне не нужны, тем более я вообще не в курсе. А что же это такое?
Он помолчал ещё с минуту, взвешивая что-то про себя. Затем наклонился чуть ближе ко мне.
— Скажу. Строго конфиденциально. Только для тебя. Чтобы ты понимал, с чем шутить не стоит. И своему другу напиши, пусть забудет. Это эмблема сверхсекретной военизированной службы. Изучающей наследие и технологии предыдущих цивилизаций. Советский аналог немецкой «Аненербе», чтобы было понятнее.
Мир вокруг меня покачнулся. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
— Ни фига себе... Даже не представлял, что такое возможно. Выходит, наследие предков, всякие утерянные технологии — не выдумки?
Он остановил меня жестом руки.
— Я ничего не знаю об их работе и не могу знать. Только то, что слышал по долгу службы. В распоряжении этой структуры был собственный закрытый аэропорт. Несколько сверх оснащённых секретных баз на территории Союза и даже свой ледокол. Их сфера деятельности распространялась от Гималайских гор до Арктики и Антарктиды. А учёные, входившие в группы, были засекречены настолько, что их настоящие личности не знали даже заместители министра МГБ СССР.
Мы просидели ещё полчаса, обсуждая какие-то пустяки, но разговор уже не клеился. Я засобирался домой. На улице уже стемнело и совсем испортилась погода. Моросил по-осеннему холодный и мелкий дождь, превращая асфальт в чёрное зеркало.
Я ехал по вечернему городу, светящемуся неоновой рекламой и яркими витринами, и думал о том, что сказал мне Останцев. В СССР существовала секретная служба по поиску и изучению наследия других цивилизаций. И я видел одну из их групп, вмёрзшую в ледник в наших горах. Остановившись на светофоре, я смотрел на хмурых, торопящихся прохожих, укрывшихся зонтами и переходивших дорогу. «Дворники» лениво сметали со стекла собирающиеся капли воды.
Что же это за пирамидка, лежавшая в чемодане? Может быть, она вообще принадлежит не нашей цивилизации? Может быть, ей сотни тысяч лет, и это один из артефактов, найденных в экспедициях этой сверхсекретной службы? И они несли его куда-то в горы? В такое трудно поверить, но... она лежит у меня дома. И я вытащил её изо льда, из рук погибшего учёного.
Зачем же он нёс её туда? Что они собирались с ней делать в горах?
Стоп!!
Мысль ударила меня, как молния. Почему я вообще решил, что они шли вверх? Почему я принял это как данность?
Вот оно! Вот почему у них не было с собой никакого снаряжения! Они шли обратно! Снаряжение, рюкзаки, запасы еды — всё это осталось там, где они нашли... это. Или потеряли в спешке. С собой у учёного был найденный артефакт. Найденный в каком-то объекте в горах, куда они ходили. А обратно они спускались кратчайшим путём, надеясь добраться до безопасного места, до турбазы, откуда можно вызвать помощь. Оставшись без еды, воды и возможности согреться, они пытались спастись. И попали под лавину. Они не поднимались в экспедицию. Они бежали из неё.
Громкий, раздражённый гудок клаксона прервал мои мысли и вернул меня в дождливый вечерний Нальчик. Водитель в автомобиле позади меня размахивал руками. На светофоре горел зелёный свет. Я вздрогнул, очнувшись. Включил передачу и, нажав на газ так, что заревел мотор, превышая все мыслимые скоростные режимы, помчался домой. Мне нужно было срочно вернуться к карте...
Продолжение: https://dzen.ru/a/ahiAuvLcQC61q3A_