— Слышь, старый, Митрофановы завтра приедут. Сказали к обеду будут. Ты того.. готов иль как? — бабка не смотрела на мужа, мешала ложкой в кастрюле, спиной стояла.
— Слышал, — сказал дед.
И больше ничего.. Сел на лавку у окна.. Смотрел во двор. Зорька стояла у забора, хвостом мирно помахивала, жевала жвачку медленно, вытянув шею.. Солнце садилось за амбар, последний луч света лежал у неё на спине рыжей полосой..
— Ну и ладно, — сказала бабка. Сняла кастрюлю. — Ужинать иди.
Дед не пошёл. Деревня у них маленькая. Три улицы, колодец посредине, церковь без купола — давно уж без купола, сколько себя помнит. Поля кругом, перелески, речка за огородами мелкая, шустрая, говорливая.. Зимой промерзает до дна, летом курица перейдёт не замочившись..
Хозяйство держали всегда. Куры, поросята, огород. Корову завели когда дети малые были — куда без молока, без молока никак.. Та корова давно уж пала, потом другая была, потом ещё одна. Зорьку забрали у Петровича лет 12 назад — телёнком, рыжим, лопоухим, слабым, на тонких ногах.. сам выкармливал.. Сам ночами вставал ходил к ней, смотрел чтоб голову в щель не засунула, она так и норовила меж досок, застревала ни раз.. Сам учил пить из ведра — макал палец, давал сосать, потихоньку к воде приучал.. бодливая ох.. чуть не углядишь и ведро перевернула, вертихвостка, да глазища таки несчастные, испуганные..
— Дурёха ты, Зорька, — говорил тогда, а сам смеялся.
Прикипел. Незаметно, а прикипел.. а теперь вот.. на мясо.. Этака жизнь, мать её ити.. Ночью не спалось... Лежал, смотрел в потолок. Бабка дышала ровно рядом, давно уснула. За окном тихо — только сверчок где-то, да изредка Зорька в хлеву переступит, звякнет чем. Встал.. Накинул фуфайку, сунул ноги в сапоги. Вышел во двор. Ночь была тёплая, августовская. Звёзды крупные, низкие — рукой достать. Трава серебром росы покрыта.. Зашёл в хлев. Зорька повернула голову, посмотрела тёмным глазом — не удивилась, узнала..
— Не сплю вот, — сказал дед.
Она смотрела так.. внимательно.. Вздохнула глубоко, по-коровьи — всем телом.. Выдохнула словно.. Смирилась будто.. Дед сел на чурбак у стены. Сидел долго. Слушал как она дышит, как жуёт изредка во сне почти.. пахло сеном и чем то тёплым — живым..
— Митрофановы завтра приедут, — сказал он в темноту.
Зорька перестала жевать. Или показалось.
— Ты того.. не серчай, — помолчал. — Старые мы стали, Зорь. Куда деваться.. Сил нет.. Ноги еле волачатся.. Руки у бабки не слушатся.. А ещё ж огород.. Внуки опять же пройдохи.. Ты эт.. Ну вот.. Так оно..
Посидел ещё. Потом встал, потрепал её по шее — она потянулась к руке тёплыми губами — пошёл в дом.. Лёг. Не спал до утра. Утром бабка гремела на кухне. Дед вышел, сел, она поставила перед ним миску — молча, без разговоров. Он смотрел в миску.
— Сметаны положить? — спросила.
— Клади.
Ела она торопливо, не глядя на него. Дед знал её — переживает, только виду не кажет.. Такая уж она, его старая.. Всю жизнь так — что внутри, того снаружи не увидишь..
— Помнишь как мы её малую брали, — сказал он.
Бабка отложила ложку.
— Помню.
— Петрович ещё говорил — хорошая будет. Породистая.
— Говорил.
— А она всю дорогу мычала в кузове. Боялась..
Помолчали..
— Помню, — сказала бабка тихо. — Ты тогда всю дорогу с ней в кузове сидел. Я в кабине, ты с ней.
— Боялась ведь.
— Боялась..
Дед доел. Отодвинул миску. Посмотрел в окно — Зорька уже паслась у забора, хвостом помахивала.
— Пять вёдер в день давала, — сказал он. — Помнишь?
— Как не помнить. Я ж доила.. руки аж дрожали потом..
Бабка взяла миски, понесла к умывальнику.. сказала тихо, себе почти..
— Хорошая была корова.
— Есть ещё, — поправил дед.
Бабка не ответила.. Митрофановы приехали в полдень. На грузовичке, с сыном — парень молодой, здоровый, руки как лопаты. Сам Митрофанов — мужик лет пятидесяти, обстоятельный, неторопливый. Поздоровался, кепку снял.
— Ну что, Семёныч, показывай.
Пошли к хлеву. Зорька стояла, смотрела на чужих настороженно. Чистая, откормленная, шерсть блястит..
— Хорошая, — Митрофанов прошёлся вокруг, похлопал по боку — она шарахнулась. — Сколько даёт?
— Старая уже, — сказал дед. — Немного.
— Ну нам оно и не надо..
И хихикнул так.. зло.. Сын Митрофанова достал верёвку. Зорька покосилась на верёвку, переступила. И тут бабка — она стояла в сторонке, молчала всё время — вдруг сказала:
— Погодь..
Все посмотрели на неё. Она смотрела на деда. Дед смотрел на неё. Между ними что-то прошло — слова без слов, как бывает только у тех кто прожил рядом полвека..
— Погодь, — повторила бабка, и голос у неё был ровный, твёрдый. — Не отдадим мы Зорьку.
Митрофанов нахмурился..
— Договаривались ведь, Семёныч.
— Договаривались, — согласился дед. — Только вот.. передумали мы. Уж не серчай, Василь Кузьмич. Деньги вернём какие задатком давал. За беспокойство не обессудь..
Митрофанов помолчал. Посмотрел на деда, на бабку, на корову.
— Ну, хозяин — барин, — надел кепку. — Бывай, Семёныч.
Грузовичок уехал. Пыль осела на дороге.
Бабка пошла в дом — ни слова. Дед остался стоять у хлева. Зорька ткнулась мордой ему в плечо.
— Ну ты смотри, — сказал дед. — Живёшь.
После обеда он пошёл на луг. Лёг в траву рядом с ней — она лежала, отдыхала, жевала медленно, щурилась на солнце. Дед лёг на спину, заложил руки за голову. Небо было синее, высокое, с редкими облаками которые никуда не торопились. Трава пахла летом. Кузнечики звенели со всех сторон. Дед взял травинку, пожевал..
— Ничего, Зорька, — сказал он. — Ничего.. Ещё побархтаемся.. Есть порох в пороховницах..
И засмеялся.. Сам собой довольный, иль бабкой.. Она скосила на него.. Продолжала жевать своё.
— Ещё поживём..
Облако прошло над ними медленно. Тень накрыла, отпустила. Где-то далеко за полем прокричала птица. Речка за огородами говорила своё — тихо, без умолку. Дед лежал и смотрел в небо.. Поживём..
Добра всем..