Старик Ефим жил у самого леса, где деревня уже не деревня, а так — несколько домов, что упрямо держатся за землю, будто знают если уйдут и они, останется одна дорога да ветер..
Дом у него был старый, приземистый, с крыльцом, подпертым бревном, и дверью, которая зимой разбухала так, что приходилось плечом наваливаться, а летом, наоборот, хлопала на сквозняке, будто злилась. В этом доме он родился, в этом же и остался, пережив всех — родителей, жену, друзей, даже собственную тень, которая с каждым годом будто становилась короче..
Этой осенью он сразу понял — зима будет последняя. Не сказал никому, да и кому говорить. Просто утром проснулся и почувствовал: тело стало тяжёлым, как мокрое сено, сердце работало неровно, с паузами, будто прислушивалось — стоит ли дальше идти.. Встал, постоял у окна, глядя, как иней лёг на яблоню, и вместо привычного «ничего, пройдёт» подумал вдруг спокойно, без страха: не пройдёт..
Он не испугался.
Испуг давно вышел из него, вытек вместе с силой, вместе с шумной жизнью. Осталась тишина — не пустая, а наполненная. Такой тишиной живут старые дома, печи, лесные тропы, которые никто уже не помнит, но они всё равно есть.
С этого дня Ефим стал торопиться. Не суетно — по-своему, медленно, но с каким-то внутренним напряжением, словно каждый шаг имел вес. Он первым делом починил крышу. Залез на чердак, долго сидел там, переводя дыхание, слушая, как внизу тикают часы, как в трубе посвистывает ветер. Потом всё же залатал щели, аккуратно, не торопясь, чтобы весной не текло. Хотя весны для него, он это знал, уже не будет..
Потом перебрал дрова. Сложил ровно, по полешку, под навесом, отбраковал сырые, трухлявые. Руки дрожали, пальцы не слушались, но он не злился. Гладил каждое полено, будто прощался. Дрова были на две зимы вперёд — с избытком. Ему столько не нужно, но он всё равно сложил.
Соседка Марья, проходя мимо, остановилась, покачала головой:
— Чего это ты, Ефим, так стараешься? Не молодой уж…
Он пожал плечами, не глядя:
— А как иначе..
Она хотела что-то добавить, но посмотрела на его спину — сутулую, упрямую — и пошла дальше. В деревне умели молчать.
Он разобрал сундук. Тот самый, что стоял под лавкой лет сорок, если не больше. Доставал по очереди вещи — аккуратно, словно боялся разбудить. Пиджак, в котором женился. Рубаху, заштопанную женой столько раз, что ткань стала толще новой. Письма. Детские рисунки. Всё это он долго держал в руках, потом складывал обратно, но уже по-другому — ровно, спокойно.
Вечерами он сидел у печи и писал. Раньше он не писал — всё больше говорил, да и то не много. А тут стал выводить буквы медленно, криво, но старательно. Писал не о себе. Писал про дом — где что лежит, как топить печь, когда лучше сажать картошку, откуда тянет сыростью весной и почему нельзя закрывать заслонку сразу. Писал, будто знал, что кто-то будет читать, проводить пальцем по строчкам и кивать.
Снег лёг рано. Лёг плотно, без лишнего шума. Лес притих. Дорога исчезла. Мир стал маленьким — дом, двор, дым из трубы..
Ефим стал хуже спать. По ночам долго сидел на кровати, прислушиваясь к себе. Сердце то гулко билось, то замирало, оставляя после себя пустоту, от которой хотелось вдохнуть глубже, чем возможно. Он не звал никого. Просто ждал, пока отпустит.
Иногда выходил во двор, даже ночью. Становился под звёздами, вдыхал мороз, чувствовал, как холод режет лёгкие, и думал не о смерти — о том, успел ли..
Он успел починить калитку. Смазал петли, чтобы не скрипела. Убрал старый гвоздь, о который всё время цеплялись штаны. Подровнял тропинку к колодцу.
Успел научить внука — единственного, редкого гостя — как держать топор, не спеша, не силой, а весом. Мальчишка молчал, слушал, а потом вдруг спросил:
— Деда, а ты чё всё время как будто прощаешься?
Ефим усмехнулся, отвёл взгляд:
— Чудится тебе.
Но вечером дольше обычного держал его руку.
Зима стояла крепкая. Скрипучая, морозная, вьюжная.. настоящая. Печь работала день и ночь. Дым стлался низко, не поднимаясь..
В один из таких дней он не смог встать.
Просто сел на край кровати — и понял, что ноги не держат. Посидел. Подышал. Потом лёг обратно. Смотрел в потолок, где тень от печки ходила медленно, как часы. Он не звал. Не хотел, чтобы бежали, суетились. Всё нужное он уже сделал.
К вечеру стало тихо совсем. Даже ветер стих. Дом будто прислушивался вместе с ним.
Последнее, что он сделал, — потянулся к тумбочке и поправил сложенные бумаги. Ровно. Чтобы не рассыпались.
А утром соседка Марья увидела: дым не идёт. Постучала.. Потом ещё раз..
Жизнь и зима продолжалась..