Скатным жемчугом на густую траву пала ночная роса. Малуша ступала за Третьяком след в след – по узкой тропинке, что вилась через поле к самой речке. Это ж надобно – косовица миновала, а трава сызнова поднялась, зазеленела, аки в начале лета! Все грозы тому виной с обильными ливнями… напиталась земля-матушка живительной влагой, вот и растет молодая мурава, сил набирается!
Малуша размышляла о своем, покуда они пробирались сквозь легкий туман навстречу восходящему солнцу. Третьяк также шел в глубокой задумчивости, время от времени недовольно хмыкая.
- Соль нынче дюже вздорожала! – бросил он, не оборачиваясь. – А у вас, я гляжу, запасы-то на глазах тают! Учтите: того, что привез я с базара, на всю зиму хватить должно с лихвой!
- Разумею я, Третьяк, - отозвалась Малуша. – Попусту-то в расход ни пястки не идет. Токмо как без соли капусту сквасишь али грибы засолишь? Опять же – мясо али рыба эдак дольше сохраняются… да и как стряпать-то без соли? Вовсе пресной пища будет… в иные времена, бывало, приходилось без соли едать… но нынче, слава Богу, с базара привезти можно!
- Да токмо даром-то ничего не дается!
- Само собою…
- Само собою! Я всю зиму, рук не покладая, посуду деревянную вырезал, дабы сбыть ее на базаре.
- И то верно…
- Потому беречь ценный товар надобно! Давешняя похлебка, к слову, дюже крепко посолена была…
- Взаправду? Так ты, кажись, сам охоч до ядреного варева… вот бабушка и расстаралась…
- А ты на меня не кивай! Примечал я тут намедни, что даже Еремея вы с бабой Светаной купали в травах да черную соль подсыпа́ли!
- То четверговая соль*, - ответила Малуша. – Заради здравия дитя мы эдак с бабушкой делаем: дабы от злых сил его уберечь да от застуды…
- Неужто? – язвительно хмыкнул Третьяк. – Очередная блажь ваша…
Травница раздосадованно воскликнула:
- Пошто же блажь?! Коли не смыслишь ты в обрядах, не мешай нам делать, как привыкли! Да к бабушке полдеревни за четверговой солью хаживает… заговоры она над ней читает особые! Люди и застуду эдак лечат, и оберегом своим почитают…
- Вот пущай народ тогда вам соль и привозит с базара, ежели вы со всяким ею делитесь!
- Да бабушка самую малость давала… иные мужики нам и впрямь привозили с базара соль да кое-что из снеди. В благодарность за труды, за снадобья…
- Хм-м!
Третьяк резко обернулся и впился в жену взглядом.
- С нынешнего дня после вечери избу я самолично запирать стану! Дабы не шатался народ на ночь глядя… и не вздумайте перечить мне с бабой Светаной! Уразумела?
- А ежели надобность у кого? Ежели дитя захворало али худо кому стало? Не привыкли мы эдак – беды людской чураться…
Глаза Третьяка потемнели.
- Так у людей совести-то нету! Им дай волю – и середь ночи ломиться станут! Проходной двор в доме, потому и Еремею спится худо!
- Он тревожится, ежели голос кто возвышает али мы бранимся…
- Так ты мне не перечь, и вздорить будет не из-за чего. К слову, молви-ка, кто сыну нашему в зыбку потешку** деревянную положил?
Малуша обомлела, но виду не подала. По внутренностям ее мгновенно расползся холод.
- Я положила. Ее кто-то из мужиков деревенских бабушке принес для Еремея. Кто – не ведаю…
- И когда ж принесли?
- Давеча, кажись, когда ты на базар ездил.
- И ты не видала, кто?
- Не видала. В избе меня не было, вестимо… а пошто вопрошаешь?
- Пошто? – Третьяк обжег ее взглядом. – Да не по душе мне, когда без моего ведома сыну али тебе гостинцы кто носит…
- Мне и не носит никто!
- Мыслю я, Стемир это был. Недаром он в избе околачивался!
Малуша вспыхнула:
- Он тут вовсе не при чем! По своей надобности он заходил, я тебе сказывала.
- Нешто так?
Третьяк вгляделся в лицо жены.
- Так!
- Врешь ты, по всему…
- Далась тебе эта потешка! Ну, принесли дитя гостинец. Что в том дурного?!
Третьяк ничего не ответил. Стиснув зубы, поворотился и пошел дальше по тропке. Когтистая лапа страха, сжавшая сердце Малуши, ослабила хватку, и травницу отпустило. Аж зашатало ее от пережитого волнения, и она, ступая невпопад, вымочила ноги в росе.
До речки оставалось несколько десятков шагов; солнце подымалось из-за леса, заливая все вокруг золотым светом. Внезапно Третьяк остановился и проговорил, глядя вдаль:
- Не желаю реку вброд переходить! С другого краю в лес зайдем.
- Так ведь все поле пересечь надобно!
- Ничего… - буркнул Третьяк. – Ноги разомнешь…
С того мгновения стал он молчалив и вовсе хмур. Малуша поспешала за мужем, втайне негодуя из-за его прихоти, покамест до нее не дошел смысл поступка Третьяка.
«Нешто он воды убоялся? – проносилось в голове травницы. – Нешто то пророчество бабушкино эдак его му́чит? Но что может случиться на обмелевшей речке? Эдак ведь не упасешься! А рыбу удить как же? Ведь хаживал… да и в реке купался… ох… что за думы у него на сердце? Живу с мужем, а ведать не ведаю… дай мне, Боже, сил вынести все это!»
Украдкой смахнув с ресниц слезы, Малуша ступила вослед за Третьяком в просыпающийся лес…
Они оба попали в душистый плен лесного царства и по узкой тропке, выстланной прошлогодней хвоей, зашагали вглубь чащи к земляничной горке. По этому самому пути Малуша бегала всякий раз к Ведагору на их заветную поляну…
- Ты ведь в ту сторону, кажись, хаживаешь? – нарушил затянувшееся молчание Третьяк.
- Угу.
- Значится, оставлю тебя травы сбирать и гляну красноголовики в округе.
Покуда шли по тропке, Малушу не покидало тревожное чувство, будто за ними наблюдают. Она отчаянно озиралась по сторонам, но так и не сумела приметить ничего подозрительного в густых зарослях.
«Неужто Ведагор?! – металось в ее голове. – Ох, дюже сердцу неспокойно! Будто опасность какая вокруг нас… словно туча черная нависла, заслонив собою солнце…»
Небо, меж тем, было безоблачно-ясным, и утренние лучи солнца слепили глаза, проникая сквозь темные густые заросли. Чудным было бы это утро, ежели бы не все то, что омрачало радость Малуши, не давая спокойно дышать.
Когда Третьяк оставил ее сбирать травы и отправился по грибы, на душе Малуши стало и вовсе пакостно. Она втайне надеялась, что это Ведагор наблюдал за ними издалека и отчаянно желала воззвать к нему, но где-то поблизости бродил Третьяк.
Став на колени, травница отыскивала среди лесных трав целебные, как вдруг где-то позади нее, в чаще, треснула сухая ветка.
- Ты, Третьяк? Набрал ужо? – вопросила она вслух, но ответом ей было молчание.
Холодок пробежал по спине Малуши, и она резко обернулась. Позади было пусто – токмо стволы деревьев, замершие неподвижными истуканами.
Травница сделала глубокий вдох и воротилась к своему занятию, но вскоре почуяла краем глаза неладное. Она медленно повернула голову… и обмерла. Темная человекообразная фигура, напоминавшая сгусток черного дыма, высилась в десятке шагов от нее промеж темных елей. Вскочив на ноги, Малуша громко охнула, и, объятая ужасом, попятилась назад, как вдруг наткнулась спиной на что-то мягкое. Вскрикнув во весь голос, она увидала, что это Третьяк.
- Там… там…
- Чего? – невозмутимо вопросил Третьяк.
Малуша указала на старые ели, но промеж них не оказалось никого. Сквозь колючие мохнатые ветви скользили солнечные лучи, и золотые блики мирно плясали на мягком лесном ковре… на светло-изумрудном мху стояла плетеная корзинка, набитая травами, и вокруг было столь тихо, что токмо ветер шумел где-то высоко в верхушках деревьев…
- Померещилось… - упавшим голосом проговорила травница.
- Эдак я и мыслил, - проворчал Третьяк. – Нету тут красноголовиков! Все в округе обошел… обобрал, поди, народ… эх! А место-то грибное завсегда бывало! Далее пойду, к северу по тропе.
- Погоди, я с тобою! – подхватилась Малуша, озираясь.
Мысли отчаянно метались в ее голове, будто стая встревоженных птиц. «Что за напасть?! Чего мне в лесу-то родном страшиться? Не случится со мной ничего: сила особая меня оградит от любых бед!»
Травница неприметно сжала на груди оберег Ведагора, и страх отступил.
«А все ж: что это было-то? Нет, то не его рук дело… пошто ему меня пужать? Ох, любый мой… хоть бы показался ты на глаза мне – все бы полегче малость стало…»
Чародей, само собой, не предстал перед взором Малуши. Пустившись в обратный путь, травница то и дело вглядывалась в заросли по обеим сторонам тропки, но тщетно…
Третьяк недовольно бурчал, разглагольствуя о полупустом туеске с грибами и жадности деревенских, обобравших все лесные дары.
Воротившись домой, Малуша застала бабку Светану с плачущим Еремеем на руках.
- Стряслось чего? – кинулась она к сыну.
- Дык… дите мать требует, вот и всего делов! – отвечала старуха. – Беспокойный Еремей нынче, милая… я ужо оглядела его: все, кажись, ладно! На-ка, возьми малого на руки… вот эдак… чай, теперича утихнет!
Третьяк, бросив на пороге туесок с грибами, хмуро проговорил:
- К братьям я покамест! А после ворочусь, на дворе буду: в амбаре работа имеется.
- Горячего похлебаешь? – всполошилась бабка Светана.
- Нету охоты, - буркнул тот и исчез за дверью.
Малуша знаками показала бабушке, что с самого утра Третьяк не в духе, и старуха, вздохнув, поковыляла к туеску с красноголовиками.
- Негусто… - проговорила она. – Поди, потому и осерчал! Ох, день нынче таков… у меня ведь тоже, милая, беда приключилась…
- Чего, бабушка? – обернулась на нее Малуша.
- Дык… едва вас спровадила в лес, Еремея убаюкала да в зыбку уложила, мыслила за стряпню взяться… ну, повернулась к печке-то, и тут…
- Не пужай!
- Да не пужаю… в груди эдак вдруг все сжалось, что аж в глазах потемнело… свет белый померк… как повалилась я на пол – сама не упомню… слава Господу, не с Еремеем на руках это вышло…
- Бабушка! – побледнела Малуша. – Да как же так?!
- Вестимо, лежала-то я недолго в беспамятстве. Очухалась – Еремей спал еще. Так-то… ну, кряхтя, поднялась я на ноги, пошла на лавку легла… отлежалась маленько и снадобье искать пошла… отвар себе изготовила…
- Ох! Полегчало нынче-то?! Будто ножом мне по́ сердцу слова твои, бабушка!
- Кажись, отпустило… токмо я ужо ждала-не дождалась, когда вы с Третьяком воротитесь: боязно было, что сызнова эдакая напасть случится…
Малуша сокрушенно покачала головой, баюкая Еремея:
- Беда-то какая! Ты, бабушка, отлежись нынче – сама я управлюсь…
- Похлебка состряпана.
- Ох, да разве это меня тревожит?! А ежели хворь тяжкая к тебе привяжется?
- Ну, значится, такова моя судьба… я, милая, пожила ужо на этом свете… годы-то мои каковы…
- Не сказывай так! Что тебе вздумалось?! Я без тебя, бабушка, не сдюжу! Ты ужо береги себя… как же так-то…
Уложив притихшего сына в зыбку, Малуша бросилась к старухе и крепко обняла ее. Слезы невольно полились из глаз молодой травницы.
- Ну, будет, будет, девонька… пошто меня раньше сроку схоронить мыслишь?
- Да я… что ты, бабушка… я токмо об одном Бога молю: кабы ты подольше пожила еще…
- Авось, и поживу… мне бы повидать, как Еремей ножками своими махонькими по травке побежит, первое слово молвит, а там ужо и помирать можно…
- И не мысли об этом!
Малуша выпрямилась, с ожесточением утирая слезы, и сверкнула взглядом:
- Слышишь – не мысли! Я все заради того сделаю, дабы хворь твою прогнать!
Кинувшись к полавошнику, на котором хранились снадобья и сушеные травы, она принялась спешно что-то выискивать, но впопыхах опрокинула один из туесков. Измельченная трава просыпалась на пол, и Малуша, всхлипывая, бросилась собирать ее. От досады она разрыдалась еще сильнее.
- Бабушка! – молила она. – Дозволь тот перстень у Ведагора испросить! Ежели примешь его да носить станешь, все у нас на лад пойдет!
- Вот еще чего удумала, - проворчала бабка Светана. – Мы ужо о том с тобою толковали. Не надобно на меня никаких чар наводить! Коли помру – значится, срок мой пришел… Господу лучше ведомо, когда кого из нас к себе призвать…
- Да что ты, бабушка! – воскликнула Малуша, глотая слезы. – Ведь мы людям заради чего помогаем? Дабы здравие их было крепче, жизнь продолжалась, хвори отступали. Пошто же сама в отказ идешь, не желаешь помощь чужую принять? Ведь я тебя о том прошу – я, внучка родная!
- Ох, милая… - тяжело вздохнула травница. – Одно дело – травами да снадобьями исцеляться, а иное – к чарам прибегать, да еще неведомо, темным али светлым. Тебе твой чародей всего и не расскажет… есть вещи, кои ему в тайне держать надобно, но, чует мое сердце, страшные это вещи… опасные…
- Бабушка, Ведагор токмо заради тебя перстень сотворил, силу в него свою вложил! В этом перстне – наше спасение!
Бабка Светана покачала головой:
- Спасение, Малуша, не в перстне, а в вере нашей, милосердии да трудах праведных. Ежели мне премудрость знахарская не поможет – стало быть, эдак и предначертано… не стану я брать очередной грех на душу, колдовством жизнь свою продлевать… негоже это, негоже! Судьбу обманывать, супротив природы человеческой идти? Расплата-то все равно грядет однажды…
- Пошто эдак мыслишь?! Хворь твоя отступит, ежели примешь дар Ведагора!
Травница насупилась:
- Я тебе свое слово молвила, милая. Ну, почитай, такова блажь моя, с коей тебе придется смириться! Нету у меня до конца веры чародею твоему… ну, уйми слезы, уйми! Рано покамест меня оплакивать… гляди, вона, Еремей сызнова пробудился… ступай к дитенку-то…
Всхлипывая, Малуша отправилась к зыбке, заглянула в нее, и вдруг воскликнула:
- Бабушка! А куда ж потешка деревянная делась?
- Какова потешка? – растерялась бабка Светана.
- Волк, что Ведагор из дерева выстругал. Я его Еремею в зыбку положила, а теперича нету его…
- Ох-ти! – всплеснула руками старуха. – Да мало ли чего… выпал, небось…
Малуша обыскала всю избу, но волк как в воду канул.
- Оберег это был! – повторяла она. – Оберег для Еремея… нешто Третьяк? Нешто его рук дело?!
В сенях послышалась тяжелая поступь, и бабка Светана спешно приложила палец к губам.
- Тише, милая… - шепнула она, - ежели и эдак… не буди в нем зверя! Не буди! Авось, все и утрясется…
_____________________________________
*Четверговая соль – готовилась в Чистый четверг путем пережигания ее в печи, после чего она становилась черной. Считалось, что такая соль обладает целительной силой. Ей лечились, использовали в обрядах и почитали особым оберегом.
** Потешка – то же, что игрушка (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true