Прасковья стояла у лавки и впервые долго молчала и не находила ,чем на этот раз можно ответить. Народ ждал.
Прасковья обороняться до конца. Если уж начал врать, то ври до конца и не отступайся от своего — будь, что будет.
— Какое письмо? Никакого письма не было. Клавдия совсем умом тронулась на старости лет, сама не помнит, что говорит. Я невестке всё передавала, что приходило. А приходило-то, дай бог памяти, бумажка какая-то из района по налогу, я и то ей показала.
Она оглядела толпу в поисках поддержки. Поддержки не было.
— А ты, — она повернулась к Катерине, — ты совсем стыд потеряла. При людях наговоры на мать мужа учинять вздумала! Какое ещё письмо? Тебе бы в доме работать, а не по чужим возчикам бегать да жаловаться!
Катерина не ответила. Она смотрела на Степана, а тот смотрел на мать.
Степан стоял в трёх шагах от матери, привычно тихий и податливый, но в то же время в нём было что-то новое. Будто внутри у него тронулся пласт, который четыре года лежал ровно.
— Мам.
Прасковья дёрнулась.
— Чего тебе?
— Если письмо было — отдай.
Прасковья посмотрела на сына так, словно он впервые заговорил при ней без её разрешения.
— Степан, ты в своём уме? Ты как со своей матерью разговариваешь?!
— Мам. Если письмо было — отдай. Сейчас же.
— Ты позоришь меня на всю деревню позоришь из-за какой-то бабы!
— Эта "какая-то баба" — моя жена и твоя сноха. Где письмо? Последний раз спрашиваю.
Прасковья хотела ещё что-то сказать, но решила сменить тактику. Ведь человек, который решил не отступаться от начального, будет придумывать разное — лишь бы оттянуть миг, когда его прижмут к стенке и парировать будет уже нечем.
— Дома разберёмся, — сказала она негромко. — Идите домой, я гляну, может и впрямь какая бумага где завалялась.
Она развернулась и пошла. Вальяжно, не теряя важности и не меняя своей роли.
Степан постоял секунду, посмотрел на Катерину — та не повернулась — и поплёлся за матерью.
***
К Прасковьиному дому потянулись многие, хоть и не все. Ведь самые главные события, как они считали, должны быть на виду, а не на слуху:
Степан остался стоять у ворот. Прасковья уже зашла во двор и захлопнула за собой калитку.
— Мам, открой.
— Иди в правление, Степан. Я сама здесь управлюсь.
— Открой, я говорю.
Постояв её с минуту, Степан решил наконец взять дело в свои руки. Он по-хозяйски отпёр калитку тем способом, каким, видать, ему доводилось пользоваться ни раз. Хотя толком никто ничего не понял, но все увидели, как калитка отворилась и он пошёл в дом.
Мы с Катериной и Клавдией остались у ворот. Не в пору нам было туда соваться — дела семейные.
Изнутри раздавались приглушённые голоса. Слышно было, как женский голос оправдывался, а мужской — наседал. Потом мужской голос повысился, а женский стал тише и вовсе умолк. После раздалось пару ударов дверью — таких, когда человек с пылу с жару их открывает и также закрывает. И после всё затихло.
Катерина стояла рядом со мной и смотрела поверх забора. Там лозой проросла берёзка — тонкая, кривая, выросла за лето. Девушка устремила на неё свой взгляд. Она стояла так некоторое время, размышляя о чём-то, а затем сказала:
— Тётя Аксинья, что бы не случилось, не встревайте в это, я прошу вас.
— Что бы не случилось, деточка, я не дам тебя в обиду!
— Я вас прошу, не нужно. Я хочу наконец сама во всём разобраться.
— Хорошо, я буду рядом на всякий случай.
***
Степан вышел минут через двадцать с конвертом в руках. По верхнему краю шёл косой разрыв — конверт был вскрыт, причём наспех. Он подошел к своей жене и протянул ей этот конверт.
— Вот, нашёл. В сундуке, между другими бумагами.
— Конверт надорван. Значит письмо уже читали. Зачем?
— Не знаю, Кать. Но это не я, я не знал даже...
Катерина забрала у него конверт.
— Как давно это письмо у вас лежит?
— Мать сказала, что с июля.
Письмо было короткое судя по тому, что Катя быстро его прочитала. Но потом она перечитала ещё раз более внимательно и я увидала, как на глазах её наворачивались слёзы.
Она сложила письмо и обратилась ко мне:
— Тётя Аксинья, тут написано, что отец болен. Точнее был болен тогда, ещё в июле. А сейчас уже август и я всё это время даже не знала об этом. Как он там? Что с ним? — последние слова дались её особенно тяжело, почти навзрыд.
И зарыдала ещё пуще прежнего.
***
Степан стоял рядом и не осмеливался вмешиваться. Видно было, как он мешкается между тем, чтобы обнять и между нерешительностью сделать это по причине некой невидимой преграды, что выросла между молодыми в последнее время.
— Степан, — сказала Катерина. — Я сегодня же уезжаю в Малые Броды.
— Я отвезу.
— Нет. От тебя мне больше не нужно ничего. Лучше оставайся таким же неприметным, каким был всегда. Оставь меня.
Степан не стал возражать, лишь едва кивнул в знак понимания и согласия.
Клавдия Петровна тихо сказала:
— Я Григория попрошу — он не откажет, я знаю.
— Хорошо, — ответила Катя.
Клавдия пошла. Шла она быстро, мелким шагом, и я подумала: вот, человек, который тихо сказал «письмо было» у лавки, идёт теперь за телегой. Это, может, ничего особенного со стороны. А для неё — много.
Я повернулась к Степану.
— Степан, ступай домой.
— Тётя Аксинья…
— Не сейчас. Если хочешь — приезжай туда после. Сам решай.
***
Григорий приехал через час. Телега у него была чисто выметенная, на досках лежала свежая солома, сверху — старое серое одеяло. Он не сказал ни слова Только подал руку Катерине и помог забраться на повозку.
Я села рядом с Катериной и мы отправились в путь.
Дорога на Малые Броды идёт через поля, потом мимо леса, потом снова полем, и в конце спускается к реке. Двадцать с лишним вёрст по такой дороге занимает не меньше четырёх часов.
Мы ехали в молчании и каждый думал о своём. Я смотрела на молодую девушку и думала: она ведь сейчас едет не просто в свою деревню. Она сейчас возвращается к тому, что у неё когда-то забрали, к тому,чего уже не наверстать.
***
В Малые Броды мы въехали под вечер. Деревня была меньше нашей, дома стояли ровнее, у воды. Над одним из крайних дворов вился дымок — кто-то топил баню. Куры лениво ходили по дороге, не торопясь уступать телеге.
Катерина показала Григорию рукой: туда. Третий дом от края.
Дом был рубленый и невысокий. У крыльца на лавке сидела женщина в чёрном платке, сложив руки на коленях.
Катерина соскочила с телеги, не дожидаясь, пока Григорий придержит лошадь, и сразу побежала к крыльцу. Мать посмотрела на Катерину и только подвинулась на лавке, освобождая место.
— Присаживайся, дочька.
Я подошла ближе, остановилась у калитки. Григорий остался у телеги.
— Мам, — сказала Катерина. — Я приехала, как узнала.
— Поздно, дочка.
— Что поздно?.
— Девять дён уже.
Катерина опустила голову с пониманием, что прошлого не вернуть.
— Он до последнего тебя ждал, — сказала мать.
Катерина достала из кармана конверт. Положила на лавку между собой и матерью.
— Мам, я письмо только сегодня получила. Свекровь его прятала от меня. Я не знала даже...
Мать посмотрела дочку и лицо у неё проявляло скорее усталость, нежели обиду. В её взгляде выражалась смесь понимания и досады.
***
Меня позвали в избу попозже. Мать Катерины — звали её Анна Тимофеевна — поставила на стол чайник, нарезала хлеб. Хлеб был свой, с тмином. Рядом стояла кружка — большая, с отбитым ухом. Анна Тимофеевна посмотрела на эту кружку и сказала, не обращаясь ни к кому:
— Он любил эту кружку, говорил, что другие маленькие.
В углу у печки стоял табурет с чьим-то картузом. Картуз был летний, выгоревший. На полке над печью — очки в круглой проволочной оправе. У дверей, на крюке, висела телогрейка с продранным локтем.
Анна Тимофеевна налила чай.
— Я думала, у тебя там что-то важное, отчего ты приехать не можешь.
— Меня обманывали, мам. Я не знала о письме целый месяц.
— Через Гришу-то весточку получила отправила. А чего сама не пишешь, не понимала.
— Я писала. Но письма не доходили.
Анна Тимофеевна посмотрела на дочь.
— Мне ничего не объясняй, дочь. Я не маленькая.
Они помолчали.
— А отец, — сказала Анна Тимофеевна, — про тебя ни разу плохого не сказал.
Тут Катерина заплакала, тихонько, как плачут дети от незаслуженной обиды. Мать участливо глядела на дочь, а потом сказала лишь:
— Поешь. Дорога долгая была.
Я тихо вышла во двор, чтобы не мешать.
***
Степан приехал на следующий день к полудню. Он стоял у дороги, со снятым картузом, и не решался войти.
Анна Тимофеевна посмотрела на него от крыльца. Без злости и приветствия. Так смотрят на человека, которого знают лишь понаслышке.
— Ты и есть тот самый Степан, муж моей дочери?
— Да.
— Заходи уж, коль приехал. Жена твоя в избе.
Катерина сидела на той же лавке, на которой вчера сидела с матерью. Перед ней на столе лежало письмо — раскрытое, расправленное. Степан вошёл, остановился у двери, ожидая приглашения.
Но его никто не приглашал.
Он стоял и молчал, перебирая в голове, что бы такое сказать, чтобы не выглядело оправданием и в то же время являлось веским аргументом. Не найдя подходящих слов, он в итоге жалобно выдавил:
— Катя. Я не знал.
Катерина лишь взглянула на него. И в этом взгляде не было ни вражды, ни любви. Там была пустота, с какой обычно смотрят люди, которых уже мало что волнует.
— Ты не знал, потому что не хотел ничего знать. Тебе проще было потакать своей матери, нежели встать на защиту собственной жены.
— Катя.
— Может быть ты и не знал про письмо. Но ты не мог не знать того отношения, которое расптространялось на меня всё это время. Ты не мог не знать, что моя свекровь относится ко мне предвзято. Ты не мог всего этого не видеть, но также ты не смог этого пресечь. Ты бы молчаливым наблюдателем. И твоё безразличие привело к необратимому последствию.
— Катя, я больше не буду молчать. Я с матерью разберусь...
— Меня это больше не касается. Это ваше дело.
— Я люблю тебя, Катя.
— Жаль, что нынче я не могу ответить тем же.
— Я тебя не виню за письмо, — сказала Катерина после. — Но я не хочу возвращаться в дом, где меня не ценят и не уважают. В дом, где ко мне относятся, как к рабыне и смотрят, как на пустое место.
Степану казалось, что ещё можно что-то исправить и может он чего-то недопонимает. Оттого он решил снова переспросить:
— Так ты обратно поедешь?
— Я пока тут останусь, с мамой, ей сейчас тяжело и нужна поддержка. Потом — поглядим. Только обратно в тот дом я не вернусь. Если у нас что и выйдет ещё, то только по-новому. А покамест нужно время — говорят, оно лечит.
Степан ушёл с молчаливым согласием и пониманием, что сражение проиграно, но главная битва ещё впереди.
***
Мы остались в Малых Бродах ещё на два дня. Я думала уехать в первый же вечер, но Анна Тимофеевна попросила меня остаться: ей было легче, когда в доме был третий человек, как связующее звено между двумя людьми насколько близкими, настолько же и далёкими в эти часы.
На третий день Григорий на счастье оказался здесь по делам и я с радостью примкнула к нему на обратный путь. Я попрощалась с Анной Тимофеевной, обняла Катерину.
— Тётя Аксинья, спасибо вам за всё!
— Не за что, Кать. Я была рада тебе помочь.
— И всё же есть, за что. Только вы не были равнодушны к моему положению. И за это я вам искренне благодарна.
Я не нашла, что ответить. Сказала только:
— Ты пиши иногда. Хоть пару строк.
Катерина кивнула.
Перед тем как сесть в телегу, я обернулась. Катерина стояла на верхней ступеньке и махала мне рукой. Я ответила ей таким же жестом. Затем взобралась в повозку и мы отправились в обратный путь.
***
В нашу деревню я въехала под вечер. Григорий высадил меня у моего дома и поехал дальше по своим делам.
Я постояла у калитки и решила не идти сразу домой, а прогуляться по улице до колодца.
Там я встретила тётку Зину с ведром.
— Быстро же ты вернулась, Аксинь. Что там слышно про Катю?
— Она у матери осталась, в Малых Бродах. У неё отец почил.
Тётка Зина поспешно перекрестилась.
— Господи...
— В последнем письме об этом было сказано. Точнее тогда её папа ещё был жив, только болел тяжело. И всё это время Прасковья письмо скрывала, хоть сама и знала, о чём там речь шла
Тётка Зина молча кивнула, будто её и так всё было известно.
— Прасковью сегодня утром видела.
— И что.
— А ничего — ходит, как прокажённая с последних пор. Никто на неё внимания не обращает. Это, видимо, надолго, Аксинь.
— Скорее насовсем, — сказала я и направилась обратно к дому.
По дороге увидела, что у Прасковьиного дома на окнах задёрнуты занавески средь бела дня — такого у неё никогда не было.
Степан, я была уверена, тоже был там. Хоть он уже и не был тем тихим сыночком, но всё же ему предстояло жить в одном доме с человеком, который у его жены украл последнюю встречу с отцом.