Глава 2
Антикварная фотография
Письмо
Ночевать Галина Петровна осталась в маленькой комнате, которая когда-то была детской. Кровать с панцирной сеткой, покрывало в цветочек, на стене вырезка из журнала «Работница» за 1978 год: женщина в косынке на фоне комбайна.
Она лежала без сна и думала.
Прабабушка Нина не поехала к своему Дмитрию. Осталась с мужем. Родила дочь, которую назвала Антониной, вырастила её и умерла в 1938 году, в шестьдесят пять лет. Инсульт, со слов матери.
А Дмитрий Воронов? Что стало с ним?
Мать не знала. Бабушка Тоня не рассказывала. Может, потому что сама не знала. Может, потому что боялась.
Утром, за завтраком, Вера Антоновна положила на стол старую жестяную коробку из-под конфет «Мишка косолапый».
– На. Это бабушкино. Я хранила. Не знала, зачем, а вот, видишь, пригодилось.
В коробке лежали: локон светлых волос, перевязанный красной ниткой. Крохотная иконка Николая Чудотворца, потемневшая от времени. И конверт.
Галина Петровна развернула его осторожно, почти не дыша. Бумага была тонкой, пожелтевшей, на сгибах протёртой почти до дыр. Почерк мелкий, аккуратный, с характерными завитушками начала века.
«Дорогая Нина Александровна. Пишу Вам из Бузулука, где свирепствует холера и люди умирают десятками. Мне здесь не до сентиментальностей, но ночами, когда барак затихает, я думаю о Вас. О том, как Вы поправляете волосы, когда читаете. О том, как смеётесь. О Вашем голосе, когда Вы произносите моё имя.
Я буду ждать. Если сможете, приезжайте. Если не сможете, я пойму. Но знайте: для меня на свете существуете только Вы.
Ваш Д.А.В.
Октябрь 1912 года».
Галина Петровна читала и перечитывала. Буквы расплывались. Она не сразу поняла, что плачет.
В Москву она вернулась с коробкой, с фотографией и с ощущением, что земля под ногами сдвинулась. Привычный мир, библиотека, кот, герань, субботний рынок, всё осталось на месте, но она сама стала другой. Внутри неё теперь жила история, которая требовала продолжения.
Первым делом она полезла в архивы.
Наташа помогла. Молодая коллега оказалась на удивление цепкой в поисках. Генеалогические сайты, оцифрованные метрические книги, форумы любителей истории.
– Воронов Дмитрий Алексеевич, – бормотала Наташа, стуча по клавиатуре фиолетовыми ногтями, – земский врач, Самарская губерния, 1912 год. Сейчас поищем.
Через три дня нашлась запись в земском реестре: «Воронов Д.А., врач, прибыл в Бузулукский уезд в сентябре 1912 г. для борьбы с эпидемией холеры».
Ещё через неделю, через запрос в Самарский областной архив, пришёл ответ: «Воронов Дмитрий Алексеевич, 1878 г.р. Скончался 14 ноября 1912 года от холеры. Похоронен на городском кладбище г. Бузулука».
Через месяц после того письма.
Галина Петровна сидела за своим рабочим столом в библиотеке и смотрела в экран. На Пресне шёл дождь. По стеклу ползли капли. Где-то наверху, на втором этаже, где когда-то были окна квартиры Нины и Сергея Рябининых, сейчас располагался центр детского творчества. Дети рисовали, лепили из пластилина, учились играть на блок-флейте.
А сто с лишним лет назад молодая женщина стояла у этого окна и ждала письма, которое больше никогда не придёт.
Разговор с Ириной
– Значит, он умер, – сказала Ирина Владимировна и налила себе коньяку. Не предложила Галине Петровне, потому что знала: та не пьёт.
– Умер. Через месяц после письма. Она его так и не получила. Или получила, но уже после его смерти. Не знаю.
– А ребёнок? Бабушка Тоня? Она знала, кто её настоящий отец?
– Мать говорит, что бабушка узнала перед смертью. Нина рассказала ей в последний год жизни. Тридцать восьмой год. Представляешь, какое время? Рассказывать такое в тридцать восьмом. Когда за одно неосторожное слово можно было угодить куда угодно.
– Может, потому и рассказала. Чувствовала, что время уходит.
Они сидели на кухне у Ирины. Коньяк стоял на столе рядом с фотографией Нины. Странное соседство: столетний снимок и бутылка «Арарата».
– Галь, а ты не думала, что это всё, может быть, просто генетика?
– В каком смысле?
– Ну, ты похожа на прабабушку. Бывает. Гены, они такие. Через два-три поколения выстреливают.
– Бывает. Но почему именно сейчас? Почему эта фотография оказалась на блошином рынке именно в ту субботу, когда я туда пришла?
– Потому что ты ходишь туда каждую субботу, Галь. Статистика. Рано или поздно должно было попасться что-то знакомое.
Галина Петровна покачала головой.
– Ты не понимаешь. Дело не в совпадении. Дело в том, что я всю жизнь прожила в её доме, работала в её доме и ничего о ней не знала. А она смотрела на меня со старой карточки, и у нас одно лицо. И одна судьба.
– В смысле?
Галина Петровна помолчала. Потом сказала тихо:
– Я тоже одна, Ир. Мне пятьдесят шесть. Был Олег, помнишь? Десять лет назад. Я его отпустила. Потому что испугалась. Он звал меня с собой, в Петербург. А я осталась. В своей библиотеке, в своей квартире, со своим котом.
Ирина Владимировна поставила рюмку на стол.
– Галь.
– Нина тоже осталась. Не поехала к своему Дмитрию. И он умер. И она прожила ещё двадцать шесть лет одна, с человеком, которого не любила, с тайной, которая её разъедала.
– Это была другая эпоха. Другие обстоятельства. Ты не можешь сравнивать.
– Могу. Потому что результат один. Пустое кресло напротив.
Бузулук
Решение пришло ночью. Не внезапно, нет. Оно зрело с того момента, как Галина Петровна прочитала письмо Дмитрия. Но оформилось в слова только в три часа ночи, когда она лежала без сна и слушала, как Тимофей мурлычет у неё в ногах.
Она поедет в Бузулук.
Не к Дмитрию, конечно. К его могиле. Если она ещё существует. Если кладбище не снесли, не застроили, не превратили в парк отдыха, как это часто бывает в маленьких городах.
Наташа нашла информацию: старое кладбище в Бузулуке частично сохранилось. Там до сих пор стоят дореволюционные памятники, хоть и в запущенном виде.
– Галина Петровна, а вы точно хотите ехать? Бузулук, это же Оренбургская область. Далеко.
– Далеко.
– И что вы там будете делать? Ну, найдёте могилу. Положите цветы. А дальше?
– Не знаю, Наташенька. Но мне нужно.
Она не могла объяснить. Это было нерациональное, нелогичное побуждение, из тех, что Ирина Владимировна назвала бы блажью. Но Галина Петровна чувствовала, что если она не поедет, что-то в ней так и останется незавершённым. Как предложение без точки.
Билет на поезд до Оренбурга стоил четыре тысячи рублей. Оттуда до Бузулука, автобусом, ещё три часа.
Она собрала сумку. Положила фотографию Нины, письмо Дмитрия и банку варенья из крыжовника, которую мать сунула ей в Калуге.
Бузулук встретил её жарой и пылью. Маленький вокзал, привокзальная площадь с киоском «Роспечать», маршрутка до центра. Гостиница «Урал», номер с видом на тополиную аллею.
В номере пахло хлоркой и свежим бельём. Галина Петровна приняла душ, переоделась и вышла на улицу.
Старое кладбище нашлось на окраине, за больницей. Ограда из красного кирпича, местами осыпавшаяся. Ворота открыты. Тропинка между заросшими могилами.
Она бродила среди крестов и надгробий два часа. Читала имена, даты. Многие камни были покрыты мхом, буквы стёрлись. Клёны бросали густую тень, и птицы заливались так, будто кладбища не было, будто это просто лес.
Могилу нашла случайно. Почти в углу, у дальней стены. Простой каменный крест, покосившийся. Надпись была едва различима, но Галина Петровна разобрала по буквам:
«Воронов Дмитрий Алексеевич. 1878–1912. Врач. Спаси Господи раба Твоего».
Она сидела рядом долго. Земля была тёплой и сухой. Пахло полынью и нагретым камнем. Где-то далеко гудел трактор.
Галина Петровна достала из сумки банку варенья. Открыла. Положила ложку на могильный камень. Глупый, иррациональный жест. Но ей показалось правильным.
– Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, – сказала она вслух. – Меня зовут Галина. Я правнучка Нины. Вашей Нины.
Ветер шевельнул листья клёна. Тень побежала по камню.
– Она не приехала к вам. Не смогла. Но она вас помнила. Всю жизнь помнила. И я теперь тоже буду помнить.
Она сидела, пока солнце не начало садиться. Потом встала, отряхнула юбку и пошла к выходу. У ворот обернулась. Крест Дмитрия Воронова стоял среди других, ничем не выделяясь. Просто крест. Просто имя. Просто жизнь, которая оборвалась в тридцать четыре года, в чужом городе, вдали от женщины, которую он любил.
В Москву Галина Петровна вернулась в четверг вечером. На вокзале её встретил запах бензина и дождя. Обычная Москва, привычная, суетливая.
Тимофей бросился к ней с мяуканьем, потёрся о ноги. Герань на подоконнике стояла, как стояла. На автоответчике мигало три сообщения: мать, Ирина, стоматология.
Она поставила чайник. Достала фотографию Нины и прислонила к сахарнице.
– Ну вот, – сказала она. – Я съездила. Нашла его.
Лицо на снимке смотрело спокойно и чуть насмешливо. Как и сто шестнадцать лет назад.
В пятницу на работе Наташа спросила:
– Ну как? Нашли?
– Нашла.
– И что теперь?
– Теперь, Наташенька, я буду жить дальше.
Но это было не совсем так. Точнее, не только так.
В субботу, вместо блошиного рынка, Галина Петровна набрала номер. Номер, который хранила в телефоне десять лет, но ни разу не набирала.
Гудки. Один. Два. Три.
– Алло?
Голос Олега. Чуть хриплый, как раньше. Постаревший, как и она.
– Олег. Это Галя. Рябинина.
Пауза. Короткая, но оглушительная.
– Галя?
– Да. Я знаю, что прошло десять лет. Я знаю, что это глупо. Но мне нужно тебя увидеть. Если ты не против.
Он молчал секунду. Две. Потом сказал:
– Я в Москве. Проездом. До вторника.
– Когда можешь?
– Сегодня. Сейчас.
Она положила трубку. Посмотрела на фотографию Нины, стоящую на полке рядом с Чеховым.
И впервые подумала: может быть, прабабушка всё-таки приехала. Через сто лет. Через неё.
Два чая
Они встретились в кафе на Патриарших. Олег ждал у входа. Седой, в очках, с теми же широкими плечами и привычкой засовывать руки в карманы.
Галина Петровна шла к нему по бульвару и думала, что ноги сейчас откажут. Не отказали.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Они сели за столик у окна. Он заказал кофе, она чай. Как раньше.
– Ты совсем не изменилась, – сказал он и тут же поправился: – Нет, изменилась. Но в лучшую сторону.
– Врёшь.
– Вру. Но совсем чуть-чуть.
Она рассказала ему всё. Про блошиный рынок, про фотографию, про Нину и Дмитрия, про Бузулук и могилу среди клёнов. Он слушал молча, не перебивая. Только когда она дошла до письма Дмитрия, достал из кармана платок и положил перед ней на стол.
– На. У тебя тушь потекла.
– Я не крашусь.
– Тогда это просто слёзы. Тоже неплохо.
Она засмеялась. Впервые за эти недели по-настоящему засмеялась.
– Олег, почему ты приехал в Москву?
– Дела.
– Какие дела? Ты же на пенсии.
– Такие дела, Галя. Приехал вещи забрать из старой квартиры. Продаю.
– А потом?
– А потом обратно в Питер. У меня там комната на Васильевском. И кот.
– У меня тоже кот.
Он усмехнулся. Морщины собрались вокруг глаз, знакомые, будто и не было этих десяти лет.
– Два кота, это уже стая, – сказал он.
– Олег.
– Что?
– Я хочу, чтобы ты знал. Тогда, десять лет назад, я не поехала с тобой не потому, что не хотела. А потому что боялась. Боялась потерять то, что имею, и не получить ничего взамен.
– Я знаю.
– Знаешь?
– Конечно. Я же не дурак, Галя. Просто ждал, когда ты сама это поймёшь.
– Десять лет ждал?
– Ну, не то, чтобы сидел и ждал. Жил. Но номер не менял.
За окном на Патриарших кто-то выгуливал огромного рыжего пса. Пёс нёсся по аллее, высунув язык, абсолютно счастливый. Галина Петровна смотрела на него и думала, что счастье, наверное, именно такое: бежать по аллее, не оглядываясь, не боясь.
Эпилог
Фотографию Нины Галина Петровна повесила в библиотеке, в краеведческом уголке. Рядом поставила табличку: «Нина Александровна Воскресенская (Рябинина), 1873–1938. Жительница дома на Большой Грузинской. Учительница, мать, женщина, которая выбирала».
Наташа предложила сделать маленькую выставку: «Лица Пресни. Люди, жившие в нашем доме». Идея прижилась. Жители окрестных домов потянулись в библиотеку с коробками из-под обуви, полными старых снимков. Каждый нёс свою историю.
Ирина Владимировна, посмотрев на фотографию в рамке, сняла очки, протёрла их и сказала:
– Ладно. Убедила. Не совпадение.
Мать из Калуги позвонила в воскресенье, ровно в десять, как обычно. Поговорили пятнадцать минут. Перед тем как положить трубку, Вера Антоновна сказала:
– Галя.
– Да, мам?
– Ты правильно сделала, что позвонила этому своему Олегу.
– Откуда ты знаешь, что я позвонила?
– Я мать, Галя. Я всё знаю.
В июне Галина Петровна взяла отпуск. Впервые за двенадцать лет.
Она поехала в Петербург.
Предыдущая глава 1:
Конец
Загляните на НОВЫЙ канал, там другие рассказы, тоже интересные.