Варвара Тимофеевна все звонила и спрашивала: открыли конверт или нет. Переживала...
Впрочем, начать надо не с конверта. Начать надо с того дня, когда я впервые привезла Антошку к свекрови – показать, так сказать, бабушке внука. Антошке тогда и месяца не было, он спал в автокресле, завернутый в одеяло. Пах молоком и был такой маленький, что страшно было нести его по лестнице.
Варвара Тимофеевна – женщина заметная. Мощная, тяжеловесная, она заполняла собой любое помещение: и кухню, и коридор. Волосы в мелких кольцах химической завивки, окрашенные в рыжеватый, юбка ниже колена, блузка с воротничком. Всегда «прилично одета», даже если идет выносить мусор.
А еще она вздыхает. Тяжело, со значением, протяжно, так, что все оборачиваются и ждут, что последует за вздохом. За вздохом обычно следовал «приговор».
Она посмотрела тогда на Антошку, наклонилась, пошевелила губами, будто считала что-то, и сказала:
– Ну что же, посмотрим, в кого он пойдет.
Я тогда не придала этому значения. Может, бабушка волнуется, хочет увидеть фамильное сходство. Нормально.
Валерий промолчал, как обычно. Он вообще при матери становился каким-то другим, мямлил, не заканчивал фразы, поправлял свои пепельные волосы, которые и без того лежали ровно. Узкий в плечах, в свитере на размер больше, он рядом с матерью выглядел так, будто его до сих пор за руку в школу водят.
Я работала флористом в цветочном, составляла букеты, перевязывала ленты, дышала лилиями и хризантемами с утра до вечера. Подольск – город небольшой, все друг друга знают, все друг про друга слышали.
И вот Варвара Тимофеевна слышала обо мне, видимо, недостаточно.
***
Антошке исполнялось столько, что он уже сам собирал рюкзачок в садик. Тянул молнию на куртке, путая стороны, но упрямо, до конца. Рисовал мне цветы фломастерами, кривые, с огромными лепестками и стеблями толщиной в палец. Я приклеивала его рисунки на холодильник.
День рождения устроили дома: стол, шарики, Валерий испек свой фирменный пирог с яблоками, от которого всегда пахло корицей на весь подъезд. Пришла мама, пришла Алена с работы, мы вместе букеты крутили третий год, и она стала мне ближе, чем иные родственницы.
Пришла Варвара Тимофеевна в новой блузке, с пакетом подарков и с выражением лица, которое я про себя называла «инспекторским».
Антошка бегал между стульями, показывал всем свой рисунок, елку с красными шарами, хотя до зимы было далеко. Варвара Тимофеевна сидела во главе стола, вздыхала и рассматривала Антошку с интересом, но без нежности, будто чужого ребенка в очереди.
– Весь в кого-то, – сказала она, обращаясь ко всем и ни к кому. – Только не в нашего Валерика. Нос другой, глаза другие, у нас в роду таких глаз не было.
Мама замерла с пирогом на лопатке. Алена посмотрела на меня, Валерий сказал свое обычное:
– Ну, мам...
И замолчал. Как всегда, на полуслове. Будто начал строить мост через реку и бросил на середине.
Я посмотрела на свекровь. Она ела пирог, аккуратно промокая губы салфеткой, и не видела в своих словах ничего страшного. Или видела, но считала, что имеет на них право.
– Антоша – копия Валеры в детстве, – сказала я. – У меня есть фотографии.
Варвара Тимофеевна подняла бровь, одну, демонстративно.
– Фотографии, деточка, это одно. А порода – это другое.
Я промолчала. Спорить при гостях не хотелось, а Антошка стоял рядом и слушал. Конечно, он не понял слов, но тон поймал безошибочно. Я заметила, как он убрал свой рисунок за спину. Медленно, осторожно, будто стеснялся показывать. Елка с красными шарами исчезла за его худой спиной.
Потом я уговаривала себя: показалось. Ребенок просто устал, заигрался, перевозбудился от гостей. Бывает.
Дети прячут рисунки, когда стесняются внимания, это нормально.
Вечером, когда гости разошлись и Антошка уснул, Валерий мыл тарелки, а я вытирала. Он молчал. Я тоже. Между нами стояла его мать, будто она осталась на кухне и села на табуретку.
– Она не со зла, – сказал Валерий, не оборачиваясь ко мне.
Я не ответила. Поставила последнюю тарелку и ушла в комнату. Там в ящике тумбочки лежал детский альбом Валерия, он забрал его от матери, когда мы начали жить вместе.
Я открыла его, среди множества детских фотографий была одна – маленький Валерий, лет четырех, на руках у Варвары Тимофеевны. Она молодая, без химии, в простом платье. Валерик на фото смеялся, а его нос, глаза, овал лица – все было точной копией Антошки.
***
К зиме стало хуже. Не сразу, а как вода, которая сочится по стене и оставляет пятна, которые замечаешь, только когда обои начинают пузыриться.
Варвара Тимофеевна стала звонить. Не мне, Валерию. Каждый вечер, ровно в девять, когда мы укладывали Антошку. Валерий брал трубку и уходил на балкон, я слышала через дверь его «ну, мам», «да, мам», «нет, мам». И дышал он так, будто поднимал что-то тяжелое.
Возвращался с красными ушами, обветренные губы сжаты, а на вопрос «что она сказала?» только мотал головой.
Но это были цветочки.
Надо сказать, что у нас в цветочном работал еще Паша, студент-заочник, подрабатывал грузчиком, таскал ведра с водой и ящики с горшками. Парень тихий, безобидный, с вечно грязными кроссовками и привычкой есть бутерброды над вазами с розами, отчего лепестки потом пахли колбасой.
И Варвара Тимофеевна как-то пришла в цветочный.
Она заявилась, когда меня не было, я ездила на склад за лентами. Пришла, купила три гвоздики, кстати, самые дешевые, и разговорилась с Пашей. Как дела в магазине, много ли покупателей. Потом рассказала, что ее невестка тут работает.
И начала расспросы, не задерживаюсь ли я по вечерам, не заходят ли ко мне мужчины, с кем я разговариваю по телефону.
Паша потом рассказал мне все. Стоял, мял кроссовкой порог и не знал, куда деть глаза.
– Ева, ты прости, она так спрашивала... ну, настойчиво. Я сказал, что ничего такого не видел. Но она, кажется, не поверила.
Конечно, не поверила. Потому что Варвара Тимофеевна верила только себе. Бывшая лаборантка на химическом производстве, она привыкла доверять анализам, реагентам, цифрам на приборах. Людям – нет, потому что люди врут, а пробирки – никогда.
А потом позвонила Алена.
– Ты сядь, – сказала она.
Я села.
– Твоя свекровь обзвонила Любу из «Орхидеи», Свету из салона и Машку, которая нам ленты возит. Всех спрашивала одно и то же: не видели ли тебя с кем-нибудь. С мужчиной. Регулярно ли ты ходишь на работу. Не отлучаешься ли посреди дня.
Я стояла у витрины цветочного и смотрела на свое отражение в стекле. На женщину, за которой ведет слежку не полиция, не спецслужбы, а собственная свекровь.
Алена ждала на том конце.
– Ева, ты ведь понимаешь, что она не остановится? Это не «характер», это целая программа.
Я понимала. Впервые за годы замужества я подумала, а если взять и сделать то, чего она хочет? Сдать этот проклятый анализ, ткнуть ей бумагой в лицо, вот, черным по белому: ваш внук, ваша кровь. И что потом? Извинится ли она? Умеет ли вообще произносить это слово?
Я решилась не сразу, а когда Антошка вечером спросил:
– Мам, а почему бабуля не смотрит на мои рисунки? Я же красиво рисую.
***
В лабораторию я поехала одна зимним утром, когда Валерий был на вызове, а Антошка в саду. Взяла с собой два ватных тампона в запечатанных пакетиках, свой и Антошкин. А еще расческу Валерия с его волосами из ванной.
Девушка в регистратуре посмотрела на меня без удивления. Видимо, я не первая жена, которая приезжает с пакетиками и сонными глазами.
Я заполнила бумаги, заплатила и вышла. Варваре Тимофеевне я по телефону сказала:
– Вы хотели правду – будет вам правда. Я сдала анализ, за свои деньги, из своей зарплаты.
Она помолчала. Потом вздохнула тем вздохом, протяжным, значительным, от которого стены будто раздвигались.
– Вот и хорошо, – сказала она. – Вот и посмотрим.
Валерий, когда узнал, сначала побелел, потом покраснел, потом сел на кухне и долго смотрел в стол. Обветренные губы двигались, но звука не было.
– Зачем ты это сделала? – спросил он наконец.
– Потому что меня это все достало!
Он не возразил. Встал, выключил чайник и ушел в коридор. Я видела в зеркало, как он надевает куртку, не попадая в рукав.
А через три дня Варвара Тимофеевна позвонила и пригласила нас на ужин. Всей семьей, с Антошкой.
– Соберемся, – сказала она. – Давно не виделись. Я рыбу куплю, пирог сделаю. Придет тетя Рая с Олегом, я их позвала.
Голос у нее был почти ласковый. Так говорят люди, которые уже знают, чем закончится вечер, а ждут только подтверждения.
Конверт к тому времени уже лежал в моей сумке. Запечатанный, с логотипом лаборатории. Я не открывала , ждала. И предвкушала реакцию свекрови. Если бы я только знала тогда, как она отреагирует... продолжение (бесплатное)