Я не открывала конверт , ждала. И предвкушала реакцию свекрови. Если бы я только знала тогда, как она отреагирует...
В квартире Варвары Тимофеевны витал запах жареной рыбы и сдобы одновременно. На столе стоял запеченный судак, пирог с капустой, винегрет в глубокой миске, нарезка – колбаса, сыр, огурцы кружочками. Салфетки белые, продетые в кольца. Варвара Тимофеевна в парадной блузке, юбке, в серьгах, в туфлях на низком каблуке. По квартире в туфлях, ей-богу!
Тетя Рая, сестра свекрови, задумчиво сидела у окна. Муж ее Олег молчал и уплетал колбасу. Антошка крутился под столом. Валерий принес бутылку вина, поставил на самый край стола.
Конверт все еще лежал в моей сумке в прихожей, за вешалкой.
Варвара Тимофеевна разложила всем по кусочку судака, налила Рае чай, положила Олегу добавки, вздохнула привычно, протяжно и посмотрела на меня. Долгим, спокойным, оценивающим взглядом.
Так смотрят на анализ, который вот-вот подтвердит диагноз.
– Ну? – сказала она. – Результат-то пришел?
Я встала, вышла в прихожую и принесла конверт. Положила на стол между судаком и пирогом.
– Открывайте. Вы ведь хотели узнать... так открывайте.
Варвара Тимофеевна взяла конверт, ногтем подцепила край, вытащила лист, развернула, надела очки, которые достала из кармана юбки, медленно, с достоинством, будто открывала не результат теста, а конституцию. Рая вытянула шею, Олег перестал жевать, Валерий смотрел в тарелку.
Варвара Тимофеевна читала долго. Потом сняла очки, сложила их, убрала в карман. Положила лист на стол.
– Ну, хорошо, – сказала она спокойно, без выражения. – Значит, Валерин.
***
Рая выдохнула, Олег снова начал жевать. Валерий поднял голову, провел пальцами по губам, но ничего не сказал.
Меня колотило. Да, я ждала. Конечно, я ждала. Одного-единственного слова. Варвара Тимофеевна взяла вилку, подцепила кусок судака и сказала еще раз:
– Ну вот и хорошо. Теперь все ясно. Я должна была убедиться. Мало ли...
Она подняла голову и посмотрела на Раю.
– Рай, подлей мне чаю, остыл совсем.
Ни «прости», ни «я была неправа», ни даже «извини, что сомневалась», ничего. Как будто она проверила давление и убрала тонометр. Анализ сдан, результат получен, тема закрыта.
Я сидела и чувствовала, как плечи тяжелеют, будто кто-то положил на них мокрое полотенце. Я сцепила зубы так, что заныли скулы.
– Извините, – сказала я. – Мне надо выйти.
Я встала, вышла на кухню.
На холодильнике Варвары Тимофеевны висели фотографии, на магнитах, в пластиковых рамках. Валерий маленький, Варвара с мужем, какие-то родственники на даче. И среди них – фото Антошки. Я сама его распечатала, привезла еще летом. Антошка там в зеленой панамке, с мороженым, смеется.
На фото красовался вопросительный знак, выведенный красным маркером, крупный, жирный.
Я стояла и смотрела на этот знак. Не на фото, на знак. На красную закорючку, которая перечеркнула лицо моего сына. Вопросительный знак, как клеймо, бирка на товаре: «проверить».
Она не просто сомневалась, она реально считала, что я могла....
Пальцы перестали подрагивать. Это было странное ощущение, не злость, не обида, а что-то холодное и ясное, чистое, прозрачное. Мне стало легко дышать, хотя секунду назад грудь сжимало так, что хотелось расстегнуть все пуговицы.
Я прошла в коридор и достала из сумки то фото, где маленький Валерий сидит на руках у молодой свекрови. Антошкин нос, Антошкины глаза, Антошкин овал лица.
Я вернулась в комнату.
– Варвара Тимофеевна, я хочу вам кое-что показать.
Она подняла голову от судака, бровь поехала вверх привычным жестом, демонстративным, снисходительным.
– Ну?
Я положила фотографию на стол.
– Это ваш сын, – сказала я. – В том же возрасте, что и Антоша сейчас. Один нос, одни глаза, одно лицо, вы это видели каждый день, и знали, что мой сын - ваш родной внук.
Рая наклонилась к фотографии. Олег перестал жевать. Варвара Тимофеевна смотрела на снимок и молчала.
– Знали, и тем не менее, обзвонили моих коллег, – продолжала я. – Любу из «Орхидеи», Свету из салона, Машу, которая ленты возит. Вы спрашивали всех, не видели ли меня с мужчиной. Вы приходили в наш магазин и расспрашивали нашего грузчика, мальчика-студента...
Рая медленно повернулась к сестре.
– Варя, это правда?
Варвара Тимофеевна не ответила. Подбородок чуть приподнялся, это был знакомый жест, оборонительный.
– И еще, – на вашем холодильнике висит фото Антоши. С вопросительным знаком, красным маркером, через все лицо.
Рая отодвинулась от стола, Олег положил вилку.
– Я не правду искала в этом тесте, Варвара Тимофеевна, – сказала я. – Правду я знала всегда, это вы искали, только не правду. Вы искали подтверждение, что я – недостойная. Что я вам не ровня. Что Антошка – не ваш внук. Потому что если это не так, то и меня придется принять. А вы это не хотите всей душой.
Варвара Тимофеевна выпрямилась. Вздохнула, но не привычным, протяжным, а коротким, рваным вдохом.
– Я для вас… – начала она.
– Вы для себя, – перебила я, – Вы для себя старались, в первую очередь. А не для нас.
Я показала на Антошку, который стоял у двери и прижимал к груди стакан с водой. Тихий, серьезный, с моими глазами и Валериным носом.
–И до тех пор пока вы не извинитесь передо мной и сыном, ноги нашей здесь не будет.
Я взяла Антошку за руку, в коридоре подхватила сумку с вешалки.
Валерий сразу вышел за мной и смотрел на меня молча, с тем выражением, которое я видела у него только раз, когда он на свадьбе не мог выговорить клятву и просто кивнул.
Он не остановил меня и просто пошел следом.
Варвара Тимофеевна не вышла нас провожать. Рая что-то говорила ей, я слышала из-за двери приглушенный голос, быстрый, торопливый, как швейная машинка.
На лестнице Антошка спросил:
– Мам, а бабуля обиделась?
Я присела перед ним, поправила ему молнию на куртке, он опять застегнул ее криво, и сказала:
– Бабуля думает. Ей нужно время.
***
К лету Антошка сменил куртку на майку, вырос из старых сандалий, стал рисовать не елки, а кораблики, а Варвара Тимофеевна так и не позвонила. Ни разу.
Валерий звонил ей сам по воскресеньям, говорил с ней по - быстрому в полголоса. Возвращался с балкона с виноватым лицом, будто он перед кем-то в долгу, а перед кем именно, он сам не знает.
Рая позвонила один раз, в мае. Сказала, что Варвара ходит к соседке пить чай каждый вечер. Что похудела. Что на холодильнике больше нет фотографий, она сняла все.
– Она не извинится, – сказала Рая. – Ты же понимаешь. Она не умеет.
Я понимала, конечно, понимала. У Варвары Тимофеевны слово «прости» вызывает физическую реакцию, будто аллергию, будто спазм.
Но я не могла отступить.
Я не гордая, просто на холодильнике было фото моего сына с вопросительным знаком через лицо. И это много о чем говорит в отношении к моему ребенку.
***
На день рождения Антошки Варвара Тимофеевна все же пришла с пакетом подарков. Постояла на пороге, посмотрела на Антошку долго, внимательно, поставила пакет.
– С днем рождения!
Антошка обнял пакет. Варвара Тимофеевна постояла еще минуту, повернулась и ушла. Валерий вышел за ней на лестницу. Вернулся быстро, сел на кухне, уткнулся лицом в ладони. Я стояла рядом и не трогала его.
Извинений я так и не услышала.
А я до сих пор иногда смотрю на то фото, где маленький Валерий на руках у молодой свекрови и думаю: правильно ли я сделала, что поставила условие – «пока не извинишься, не придем»?
Или надо было промолчать, проглотить и этот вопросительный знак, и обзвоны, и отсутствие извинений ради того, чтобы у Антошки была бабушка?