Три дня пути на юг стерли из памяти Айрис всё, кроме пыли и боли.
Она сидела в фургоне, прижавшись спиной к ящику с оружием, и считала удары колёс. Тысяча. Две тысячи. Пять. Когда сбивалась со счёта, начинала заново. Это помогало не думать о том, как трясёт на каждой кочке, как саднит шею от вечно подвернутого воротника куртки и как хочется пить даже после того, как пьёшь.
Киллиан останавливался дважды в день — утром и вечером. Давал воды, бросал лепёшку, проверял лошадей. Не говорил лишнего. Не смотрел в глаза.
На второй день Айрис попыталась заговорить первой:
— Тот жрец, который отдал тебе кулон... он умер?
Киллиан подтягивал подпругу у лошади и не обернулся.
— Все умирают.
— Ты убил его?
Он затянул узел, проверил рукой. Только потом повернулся.
— Он умер от раны, полученной до нашей встречи. Я просто был рядом в последние минуты. Люди часто путают присутствие с причиной.
— И поэтому он отдал камень тебе?
— Поэтому, — Киллиан взял бурдюк, сделал глоток, протянул ей. — Он сказал: «Ты не ищешь власти, ты ищешь покоя. Камень приведёт тебя туда, где можно остановиться». Я не понял тогда. Думаю, не пойму и сейчас.
Айрис пила воду и смотрела на его спину. Покоя. Странное слово для человека со шрамом на шее.
На третий день пустыня показалась.
Сначала просто горизонт стал жёстче — коричневая линия, за которой не было зелени. Потом трава исчезла, сменившись растрескавшейся землёй. Потом и земля кончилась — начался песок.
Фургон замедлился. Лошади тяжело дышали, даже в упряжи видно было, как ходят их бока. Киллиан остановил повозку, слез, пнул колесо.
— Дальше пешком.
— Что? — Айрис высунула голову из-за полога. — Мы бросим фургон?
— Мы спрячем его в сухом ущелье. Лошади дальше не пройдут — песок слишком глубокий, а воды через день не будет. Дальше только верблюды или ноги.
— У нас нет верблюдов.
— Значит, ноги.
Он свернул к скалам, торчащим из песка, как ржавые зубы. Ущелье оказалось узким — фургон вошёл впритирку, оставляя царапины на бортах. Киллиан натянул поверх повозки брезент, забросал камнями и песком.
— Заметят? — спросила Айрис.
— Только если знать, куда смотреть, — ответил он. — Я возвращался сюда три раза. Фургон всегда на месте.
Он вытащил из-под сиденья два рюкзака — кожаные, с широкими лямками. В один сложил бурдюки, вяленое мясо, сухие лепёшки, трут, верёвку. В другой — оружие.
— Этот понесёшь ты, — он кивнул на первый.
— Я не смогу.
— Сможешь. Вода весит меньше, чем пуля.
Айрис взвалила рюкзак на плечи. Лямки врезались в кости. Спина заныла.
— Идём, — сказал Киллиан и шагнул на песок.
***
К вечеру Айрис возненавидела пустыню.
Она не думала, что ненависть может быть такой физической — когда каждый шаг отдаётся болью в стёртых ногах, когда песок лезет в сапоги и натирает щиколотки до крови, когда солнце давит на затылок, как раскалённая сковорода.
Киллиан шёл впереди. Не быстро, но ровно — с такой скоростью, что Айрис приходилось то и дело переходить на бег трусцой, чтобы не отстать.
— Медленнее, — выдохнула она через час.
— Не могу. — Он не обернулся. — Закат — наше окно. Когда стемнеет, по пескам выходят охотники. Днём они спят в норах. Ночью — голодные.
— Какие охотники?
— Песчаные анаконды. Твари длиной в десять шагов. Шкура — как броня. Пасть — как ворота. Одного укуса хватает, чтобы переломить человека пополам. Они не любят солнце — их глаза слепнут. Поэтому мы идём сейчас, а не ночью.
Айрис прибавила шаг.
Они шли молча. Песок скрипел под подошвами. Ветер гнал мелкие песчинки, они кололи лицо, забивались в рот, хрустели на зубах. Айрис прикрыла лицо воротником куртки — стало легче дышать, но обзор сузился до спины Киллиана.
Она смотрела на его широкие плечи, на то, как перекатываются мышцы под курткой, как он ставит ноги — чуть разворачивая ступни наружу, чтобы не увязать. Наблюдала и училась. Ставила ноги так же. Дышала в такт его шагам.
Если он выжил в этой пустыне трижды — значит, можно выжить и четвёртый раз. Главное — не отставать.
Солнце коснулось горизонта, растеклось оранжевым маслом по краю земли. Воздух стал прохладнее. Айрис почувствовала, как пот на спине высыхает, оставляя после себя липкую корку.
— Стой, — вдруг сказал Киллиан, поднимая руку.
Она замерла.
Он стоял неподвижно, чуть наклонив голову, будто прислушивался. Потом опустился на корточки, коснулся пальцами песка.
— Что там? — шёпотом спросила Айрис.
— Тише, — он поднял голову, всматриваясь в сумерки. — Ветра нет. А песок движется.
Айрис опустила взгляд на свои ноги. Песок действительно шевелился — мелкими волнами, будто под ним что-то дышало.
— Это не анаконда? — её голос дрогнул.
— Нет, — Киллиан медленно выпрямился. — Анаконда идёт волной, как канат. А это... это похоже на отряд. Всадники. Прячутся за барханом.
Он схватил её за локоть, рывком утянул вниз, заставил лечь на песок.
— Лежи. Не дыши громко.
Айрис прижалась к земле лицом. Песок был ещё тёплым, пах гарью и чем-то сладковатым — гнилью, наверное. Она зажмурилась.
Сначала услышала — низкий, рокочущий звук, который нарастал, как приближающийся камнепад. Потом увидела — из-за бархана вылетели всадники. Четверо. На низких, коренастых лошадях с раздутыми боками. Лица скрывали чёрные тряпки, на поясах — кривые сабли и арбалеты.
— Разбойники, — прошептал Киллиан ей в самое ухо. — Из южных кланов. Им плевать, кто ты. Им нужно то, что в рюкзаках.
— Что делать?
— Я разберусь. Ты лежишь и не двигаешься. Поняла?
— Но их четверо, а ты...
— Я сказал: лежи.
Он встал. Айрис увидела его ноги — сапоги, штаны, за поясом два кинжала. Киллиан шагнул вперёд, поднял руки вверх — жест мира.
— Эй, братья! — крикнул он. — Я иду с севера, везу товар для ярмарки в Оазисе Трёх Пальм! У меня нет золота, есть только вода и сухари!
Всадники остановились метрах в десяти. Лошади фыркали, рыли песок копытами. Тот, что был впереди — широкий, с бычьей шеей — сплюнул в песок.
— Врёшь, пёс, — сказал он голосом, похожим на скрежет камня. — Ты идёшь не по торговой тропе. Ты идёшь туда, где нет дорог. Значит, ищешь что-то ценное. Или кого-то.
Его взгляд скользнул мимо Киллиана и упёрся в песок. В то место, где лежала Айрис.
— А это что? Товар?
— Мой помощник, — сказал Киллиан. — Парень. Немой. У него нет золота, только рабочие руки.
— Тогда ты не обидишься, если мы проверим ваши мешки? — разбойник усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.
Киллиан опустил руки.
— Обижусь.
— Что?
— Я сказал: обижусь, — повторил он спокойно. — Моя мать учила меня делиться. Но не с ворами.
Тишина повисла в воздухе, плотная, как занавес. Айрис почувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она видела только ноги Киллиана — чуть расставленные, пружинистые. Человек, готовый к прыжку.
— Ты пожалеешь, — сказал разбойник и выхватил саблю.
Остальные трое повторили его движение.
Всё случилось слишком быстро.
Киллиан нырнул вперёд и вниз, уходя под лезвие первой сабли, и одновременно метнул что-то из-за пояса — маленькое, блестящее. Нож вошёл в горло второму разбойнику. Тот захрипел, выронил оружие и свалился с лошади, заливая песок кровью.
Первый — бычья шея — развернул лошадь, занёс саблю для удара сверху. Киллиан перекатился под брюхо животного, выхватил второй нож и полоснул по сухожилию передней ноги. Лошадь закричала — жутко, рухнула, придавив седока. Киллиан добил разбойника одним движением — коротким, без замаха.
Осталось двое.
Они спешились. Умные. На земле у них было больше шансов — теснота, песок, темнота.
— Иди сюда, сука, — прошипел третий, высокий, с длинными руками.
Киллиан ждал.
Айрис видела, как он дышит — ровно, носом. Как его глаза бегают от одного врага к другому, просчитывая траектории. Как его пальцы сжимают рукоятки ножей — не судорожно, а вдумчиво, будто он держал их всю жизнь.
Высокий напал первым. Кинулся вперёд с диким криком — классический приём запугивания. Киллиан не отступил. Он шагнул навстречу, ударил ногой в колено — хруст, вопль — и, пока разбойник падал, вторым ножом перерезал ему горло.
Четвёртый — самый молодой, ещё без шрамов — попятился. Глаза под чёрной тряпкой расширились.
— Пощади, — прошептал он. — Я не хотел. Меня заставили.
Киллиан приближался медленно, как хищник, который уже выбрал жертву.
— Как тебя зовут?
— Ран... Ранни.
— Слушай меня, Ранни, — Киллиан говорил тихо, почти ласково. — Я оставлю тебе жизнь. Ты отдашь мне свой арбалет, лук, все ножи. Сядешь на лошадь и поедешь на закат, туда, откуда пришёл. И если я когда-нибудь увижу тебя снова — я убью тебя медленнее, чем твоих друзей.
Мальчишка — ему было не больше семнадцати, поняла Айрис — затрясся, выронил саблю, сполз с лошади. Киллиан подобрал оружие, разрядил арбалет, выкинул болты в песок.
— Уезжай, — сказал он.
Ранни вскочил в седло и ускакал в темноту, не оглядываясь.
Киллиан стоял среди тел, тяжело дыша. На его куртке не было крови — только пыль и пот. Айрис медленно поднялась на ноги. Ноги тряслись.
— Ты... — начала она.
— Собери арбалеты, — перебил он. — Болты тоже. У нас есть пять минут, прежде чем запах крови привлечёт анаконд. Шевелись.
***
Они шли полчаса быстрым шагом, прежде чем Киллиан разрешил остановиться.
Айрис прислонилась к камню — единственному в радиусе ста шагов — и сползла на землю. Рюкзак свалился рядом.
— Я сейчас... — начала она.
Она наклонилась и её вырвало — густо, жёлчью, до рези в горле. Киллиан стоял в трёх шагах, спиной к ней, и смотрел в темноту.
— Первый раз видишь смерть? — спросил он, когда она затихла.
— Нет. На рудниках умирали каждый день. Но я никогда не видела, как убивают.
— А в чём разница? Смерть — она везде одинаковая.
— Ты убил их так, будто... будто дышал.
Киллиан повернулся. Луна только начинала всходить, и её свет упал на его лицо — усталое, холодное, чужое.
— Я убивал их так, будто хотел остаться в живых, — поправил он. — Это единственная причина, по которой стоит поднимать руку на другого человека. Не злость. Не месть. Не золото. Жизнь. Своя. Или того, кто рядом.
— Ты защищал меня? — Айрис не поверила своим ушам.
— Я защищал свой вклад. Три тысячи золотых не валяются в пустыне.
Она хотела обидеться, но не смогла. Слишком сильно трясло. Слишком остро пахло железом и кровью, которая прилипла к ногтям, когда она собирала арбалеты с убитых.
— Дай нож, — сказала она вдруг.
— Что?
— Нож. У тебя их много. Дай один.
Киллиан молча смотрел на неё несколько секунд. Потом вытащил из-за голенища сапога небольшой кинжал — с коротким лезвием, удобной рукоятью из чёрного дерева. Протянул рукоятью вперёд.
— Держи. Это нож для разделки туш. Не для боя. Но если всадить в глаз или в горло — убьёт.
Айрис взяла нож. Он был тяжёлым, холодным. Она сжала рукоять — пальцы легли в выемки так, будто нож ждал именно её ладонь.
— Зачем тебе? — спросил Киллиан.
— Чтобы в следующий раз не лежать в песке и не смотреть, как кто-то умирает за меня.
Он усмехнулся — впервые за несколько дней. Не зло, а почти по-человечески.
— Покажи, как держишь.
Она подняла нож — лезвием вверх, как в детстве, когда резала хлеб.
— Смертельная ошибка, — сказал Киллиан, подошёл и поправил её руку. — Лезвием вниз. Большой палец на рукоять. Так ты не выронишь, даже если вспотеют ладони. И не порежешь себя при падении.
Его пальцы были грубыми, горячими. Он касался её кисти так, будто учил ребёнка — терпеливо, без лишней нежности.
— И не смотри на лезвие, — добавил он, отступая. — Смотри туда, куда хочешь ударить. Рука сама найдёт цель.
— Откуда ты знаешь?
— Тысяча тренировок. Или две тысячи. Я не считал.
Он отошёл, сел на песок в десяти шагах, спиной к камню. Достал бурдюк, сделал глоток.
— Отдыхай. Через час идём дальше. Луна будет высоко.
Айрис осталась сидеть, сжимая нож в руке. Смотрела на его профиль — чёткий, вырезанный лунным светом. На шрам на шее, который сегодня ночью она впервые разглядела отчётливо. Он был похож на след от верёвки.
— Киллиан, — позвала она.
— М-м?
— Откуда у тебя шрам на шее?
Он не ответил. Долго молчал — так долго, что Айрис уже решила, что он уснул или просто игнорирует.
— Меня вешали, — сказал он наконец. — Три года назад. В городе, который я защищал. Комендант сказал, что я трус, потому что отступил с поля боя. На самом деле я отступил, чтобы спасти раненых. Двадцать семь человек. Я вытащил их из-под обстрела, а взамен получил верёвку на шее.
— Как ты выжил?
— Веревка была гнилой. И друзья успели перерезать, пока стража смотрела в другую сторону. Но шрамы на душе не заживают так же, как на коже.
Он повернул голову, и Айрис увидела его глаза — не холодные, как всегда, а странно пустые.
— Поэтому я и ищу покой, Айрис. Не власть. Не артефакт. А место, где можно остановиться и не ждать, что тебя снова предадут.
Она хотела что-то сказать — спросить, предложить, утешить — но слова застряли в горле. Вместо этого она переложила нож в левую руку, правой достала из рюкзака бурдюк и протянула ему.
— Пей, — сказала она. — До рассвета ещё далеко.
Он взял бурдюк, не касаясь её пальцев. И отвернулся.
Айрис смотрела на звёзды. На этот раз они казались не чужими, а просто очень далёкими. Она подумала о своём отце, который предал её за карточным столом. О Киллиане, которого предал город, который он спасал.
Может быть, — подумала она, — мы оба ищем одно и то же. Не храм. Не артефакт. А того, кто не отвернётся.
Она замотала головой, отгоняя глупую мысль. Всё, что ей нужно — это свобода. Карта. Сделка. А всё остальное — пустынный мираж.
Но когда через час они снова пошли в темноту, плечом к плечу, Айрис поймала себя на том, что смотрит не под ноги, а на его правую руку — ту, что висела в двух ладонях от её левой.
***
К утру пустыня преподнесла подарок.
Киллиан заметил его первым — тёмное пятно на фоне песка, метрах в трёхстах. Он поднял руку, останавливая Айрис, достал из-за пояса монокуляр — маленькую медную трубку — и приставил к глазу.
— Оазис, — сказал он. — Маленький. Но есть вода и тень.
— Настоящий? — спросила Айрис. Голос сел от пыли и жажды.
— Пахнет. И пальмы вижу.
Они ускорили шаг.
Оазис оказался крошечным — десяток пальм, лужица воды размером с кухонный стол, несколько чахлых кустов. Но для Айрис это был рай. Она упала на колени перед водой и пила, пила, пока живот не заболел.
— Не торопись, — сказал Киллиан, присаживаясь рядом на корточки. — Организм не привык. Будешь пить быстро — вырвет.
Она послушалась. Отхлебнула, подождала, отхлебнула снова. Вода была мутной, с привкусом тины — но сладкой, как мёд.
Киллиан наполнил бурдюки, проверил, не идёт ли песок со дна. Потом сел под пальму, привалившись спиной к стволу, и закрыл глаза.
— Два часа отдыха. Потом идём дальше.
— Ты спать будешь?
— Нет. Посмотрю за горизонтом.
— Ты не спал двое суток.
Киллиан приоткрыл один глаз.
— Откуда ты знаешь?
— Я вижу. И считаю.
Он усмехнулся — снова той же усмешкой, почти тёплой.
— Спи, Айрис. Я разбужу.
Она легла на песок, подложив рюкзак под голову. Пальмы шелестели над ней — живой звук после трёх дней мёртвой тишины. Ветер дул с юга, горячий, но уже не злой.
— Киллиан, — сказала она, глядя в просветы между листьями.
— М-м?
— Тот мальчишка. Ранни. Он вернётся?
— Нет, — ответил он после паузы. — Он слишком испуган. Такие живут долго.
— А ты? — спросила Айрис. — Ты не испуган?
Киллиан не ответил. И через минуту она услышала его дыхание — ровное, глубокое. Он всё-таки уснул. Впервые за три дня.
Айрис закрыла глаза и улыбнулась.
Ты не такой, каким хочешь казаться, — подумала она. И это пугает тебя больше, чем пустыня.
Уснула она быстро — и впервые за долгое время ей не снились рудники.
Конец второй главы.
Продолжение следует ...