Наталья резала лук, когда в прихожей хлопнула дверь и детский голос крикнул на всю квартиру:
— Мам, а тут кошке где спать?!
Светлана зашла на кухню с двумя сумками, с переноской, из которой шипели, и с тем лицом, которое у неё было всегда, когда она что-то уже решила.
— Наташ, мы на пару недель. Пока с жильём вопрос разрулю. Ты же родная, поймёшь.
Наталья положила нож. Вытерла руки о полотенце.
— Привет, Свет.
— Привет-привет. Игорь сказал — заезжайте, без вопросов. Дети, разувайтесь!
Игоря дома не было. Игорь был на работе. Но он, оказывается, уже всё сказал.
Кот под столом — не её кот, чужой, серый, с порванным ухом — выбрался из переноски и сразу пошёл нюхать угол у плиты.
— Это Барсик, — сказала Светлана. — Он тихий.
Барсик не был тихий. Барсик в первую же ночь ободрал угол дивана в гостиной и пометил тапки Натальи. Но это Наталья поняла потом.
А пока она стояла с полотенцем в руках и считала. Не вслух. Про себя. До десяти. До двадцати.
Это его сестра.
Семья — это терпят. Так мама говорила. Всю жизнь.
Квартира была родительская. Трёшка в панельке, девятый этаж, окна во двор, где детская площадка и две берёзы, которые отец сажал, когда Наталья ещё в школу ходила. Мама умерла четыре года назад, отец — за два года до неё. Квартира досталась Наталье по наследству, ещё до Игоря. Они с Игорем расписались три года как, он сюда переехал, прописался. Своих детей у них не было — не сложилось, перестали уже и говорить об этом.
Светлана была Игорева младшая сестра. Разводилась. Муж её, Костя, остался в ипотечной квартире — ипотеку он на себя оформлял, делить будут долго, через суд, через юристов. Светлана с детьми — Кириллу восемь, Дашке одиннадцать — оказалась пока без угла.
«Пока» растянулось.
В первый же вечер дети заняли кабинет. Кабинет был маленький, четыре метра, бывшая родительская кладовка, которую Наталья переделала под себя: стол, ноутбук, стеллаж с папками. Она там работала по вечерам, когда сроки горели. Проектное бюро, она ведущий инженер, чертежи, согласования, дома часто доделывала.
— Наташ, ну детям же надо где-то, — сказала Светлана. — Ты же на работе целый день. А им уроки.
Лето. Какие уроки. Но Наталья кивнула.
Это его сестра.
Так было и раньше. На свадьбе Светлана сказала тост: «Игорёк наконец-то нашёл себе хозяйственную, а то прошлая ни борща, ни уюта». Прошлая — это первая жена Игоря, которая, кстати, борщ варила отлично. Наталья тогда смолчала.
И на годовщине смолчала, когда Светлана при гостях спросила: «Наташ, а вы детей-то планируете или уже всё, поезд ушёл?»
Смолчала. Мама всегда говорила: за столом не ссорятся. И ещё говорила: муж — это семья, а семья — это терпеть.
Вот Наталья и терпела.
Две недели прошли. Светлана не съезжала.
Кабинет был занят. Ноутбук Наталья перенесла на кухню, работала за обеденным столом, по вечерам, когда дети наконец угомонятся. Кот метил углы. Диван был ободран с одной стороны до поролона. Светлана почти не вставала — лежала в гостиной на разложенном диване, между подушками, и либо листала телефон, либо плакала. Развод, говорила. Тяжело, говорила.
Игорь расцвёл.
Он был хороший брат. Это надо было видеть. По субботам возил Кирилла и Дашку в аквапарк. Покупал им мороженое, конструкторы, на Дашку — наушники за четыре тысячи. При матери своей по телефону говорил: «Мам, не волнуйся, я Светку с детьми не брошу, мы же родня».
А готовила Наталья. На пятерых. Приходила в семь вечера с работы и вставала к плите. Борщ — большую кастрюлю, котлеты — двойную порцию, потому что дети растут. Стирала детское. Чистила кошачий лоток, потому что Светлана «не может, у неё аллергия», хотя кота завела сама.
— Наташ, ты не сердись, — говорил Игорь вечером. — Светке тяжело. Развод — это знаешь как. Потерпи немножко.
Потерпи.
Наталья терпела.
До того дня, когда позвонила Маринка.
Маринка — общая подруга, они со школы дружили, и со Светкой Маринка тоже общалась. Позвонила в среду, в обед, Наталья как раз вышла из бюро на улицу, кофе из автомата взять.
— Наташ, ты сидишь?
— Стою. А что?
— Ты только не заводись. Светка вчера в девичьем чате написала. Хвасталась. Ей премию дали, сто восемьдесят тысяч, ещё в мае. Большой проект закрыли.
Наталья молчала.
— И вот она пишет, — продолжала Маринка, — что на эти деньги они с детьми на море поедут. В августе. Выдохнуть после развода, говорит. А я ей — Свет, так ты ж снять чего-нибудь могла бы, чего у брата-то ютишься. А она… Наташ, ты точно стоишь?
— Точно.
— Она написала: «Да жалко на съём тратить, у Наташки трёшка хорошая, потерплю. Зато на море свожу пацанов».
Наталья смотрела на стаканчик с кофе. Кофе был так себе, из автомата.
— Перешли мне.
— Что?
— Переписку. Скриншот. Где она про это пишет.
— Наташ…
— Маринка. Перешли.
Маринка прислала. Два скриншота. Чёрным по белому. Премия сто восемьдесят. Море в августе. «Жалко на съём тратить». «Потерплю».
Потерплю.
Это, значит, она терпит.
Наталья допила кофе. Выбросила стаканчик. Руки были спокойные, она даже удивилась немного. Вернулась в бюро, села за чертёж. До конца дня работала как обычно. Согласовала узел с конструктором, ответила на три письма.
А вечером, в маршрутке, увидела одну простую вещь, которую не видела два месяца.
Это её квартира. Папа берёзы сажал. Мамин сервиз в серванте. Её квартира.
А она в ней — прислуга.
Дома пахло кошкой и пельменями — Светлана сварила детям пельмени, пачку, и кастрюлю не помыла, оставила в раковине. Сама лежала в гостиной.
Наталья прошла в кабинет. Дети — Кирилл с планшетом на её рабочем кресле, Дашка на полу.
— Так, ребят. Идите в зал. Мне комната нужна.
— А мы тут, — начал Кирилл.
— В зал, — сказала Наталья. Спокойно. Но так, что Кирилл встал.
Она собрала свои папки, ноутбук, документы. Вынесла. На стеллаже стоял ключ от кабинета — старый, от родительского ещё замка, она его всегда в верхнем ящике держала. Достала. Вставила в скважину снаружи.
Повернула.
Замок щёлкнул. Хорошо щёлкнул, плотно. Папа когда-то этот замок ставил, добротный, чешский.
Ключ Наталья положила в карман.
Вечером пришёл Игорь.
— О, кто дома, — крикнул он от порога. — Что у нас на ужин?
На ужин у них было два контейнера. Наталья сварила гречку и пожарила две котлеты. Себе и Игорю. Поставила на стол два прибора.
Игорь посмотрел на стол. На два прибора.
— А Светке? А детям?
— Светка с детьми пусть сами. Я больше на пятерых не готовлю.
Светлана выглянула из гостиной.
— Это что за новости?
— Это не новости, Свет. Это с сегодня так.
— Наташ, ты чего? — Игорь засмеялся, но криво. — Случилось что?
— Случилось. Садись, ешь. Остынет.
Он сел. Не понимал ещё ничего. Думал — настроение.
После ужина Наталья вымыла свою тарелку и тарелку Игоря. Кастрюлю с пельменями в раковине — не тронула. Так и оставила. Светкина кастрюля, пусть Светка моет.
В пятницу она всё подготовила.
Сидела вечером на кухне, пока остальные смотрели телевизор в зале, и считала. Открыла «Авито», нашла трёшки в их районе в аренду. Тридцать восемь тысяч — нормальная, не убитая. Записала на листок. Коммуналка — на пятерых счётчики накрутили прилично, в июне за воду и свет вышло на шесть тысяч больше обычного, она квитанцию из ящика достала, сравнила. Продукты — посчитала по чекам из «Пятёрочки», что в приложении сохранились: на двоих уходило тысяч пятнадцать, теперь под сорок. Разница — двадцать пять. Диван — посмотрела на «Озоне» похожий, сорок тысяч.
Всё на одном листке. Аккуратно, столбиком. Как смету считала на работе.
А на втором листке — распечатала скриншоты от Маринки. Премия. Море. «Жалко на съём тратить».
В субботу утром все были дома. Игорь собирался везти детей в аквапарк. Светлана пила кофе на кухне в халате.
Наталья положила перед Игорем два листка.
— Что это? — спросил он.
— Почитай.
Он взял первый. Читал. Лоб собрался складками.
— Это к чему?
— Это к тому, во что нам обходится «пара недель». Сорок четыре тысячи в месяц, Игорь. Аренда, коммуналка, еда. Плюс диван. Это если по-честному считать, как чужим людям.
— Ну ты сравнила, чужим…
— А теперь второй листок.
Игорь взял второй. Светлана за столом замерла с чашкой.
Он читал. Потом поднял глаза на сестру.
— Свет. Это правда? Премия?
Светлана отставила чашку. Чуть отодвинулась от стола, плечо отвела назад, будто стол её толкнул.
— Это вообще не её дело, кто что написал, — сказала она. — Маринка дрянь, в чужие чаты лезет.
— Свет. Премия — правда?
— Ну дали. И что? Это мои деньги. Я их заработала.
— А на море, значит, есть, — сказала Наталья. — А на съём — жалко.
В кухне стало тихо. Только из зала телевизор бубнил, мультики детям.
Наталья не повышала голос. Говорила тихо, как на планёрке, когда узел не сходится и надо просто констатировать факт.
— Игорь. Твоя сестра не нуждается. У неё есть сто восемьдесят тысяч. Она не бедствует — она экономит. На нас. Чтобы свозить детей на море, она два месяца живёт за наш счёт, спит в моём кабинете, и я после работы мою за ней лоток.
— Наташ, ну…
— Я не закончила. До конца недели — два варианта. Либо Светлана снимает жильё на свои деньги, тут хватит на полгода. Либо едет к вашей маме в посёлок. Здесь она больше не живёт.
— Это и мой дом! — встряла Светлана. — Игорь, скажи ей! Игорёк!
Наталья посмотрела на неё. Спокойно.
— Нет, Свет. Это не твой дом. И не Игорев. Эту квартиру мне родители оставили. До свадьбы. Папа вон те берёзы во дворе сажал. — Она кивнула на окно. — Игорь тут прописан, потому что муж. А ты — гостья. Была.
— Бездетная злюка, — сказала Светлана. — Вот ты кто. Своих нет, так чужих жалко.
Это раньше било бы. Сейчас — нет.
— Может, и злюка, — сказала Наталья. — А лоток за твоим котом всё равно я мыла. Хватит.
Игорь молчал.
Он стоял у стола, держал два листка, и впервые за два месяца у него на лице было не благородство, а растерянность. Он сел на табурет. Положил листки на стол. Посмотрел в окно — туда, где берёзы и площадка, где его племянники по субботам играли.
Налил себе воды из чайника. Выпил.
— Свет, — сказал он наконец. — А ты правда премию получила?
— Игорь, ты что, тоже против меня?!
— Я не против. Я спрашиваю. Получила?
— Получила! — крикнула Светлана. — Но это мои! Я для детей коплю!
— Так сними квартиру для детей, — сказал Игорь. Тихо. — Если деньги есть.
Светлана заплакала. Навзрыд, зло — не как в подушку два месяца, а с обидой.
— Я думала, ты мне брат! Я думала, родная кровь! А ты под жену лёг! Тебе чужая баба дороже сестры!
Игорь поморщился.
— Свет, не ори. Дети услышат.
— Пускай слышат! Пускай знают, какой у них дядя!
Она встала, ушла в гостиную, хлопнула дверью — насколько можно хлопнуть дверью, которая не закрывается до конца.
Игорь сидел на кухне. Долго.
— Наташ, — сказал он. — Я не знал про премию. Честно.
— Я верю.
— Но ты тоже… могла раньше сказать. Что тяжело. Что готовить устаёшь.
Наталья налила себе чаю. Села напротив.
— Игорь, я два месяца готовила на пятерых и мыла чужой лоток. Ты этого не видел. Ты в аквапарк ездил, благородный. Я говорила. Просто тихо. Ты не слышал.
Он молчал.
— И вот ещё что, — сказала она. — Раньше я не знала, что в моём доме я прислуга. Теперь знаю. Это многое объясняет.
Игорь хотел что-то сказать. Не сказал.
Светлана съехала через пять дней.
Сняла двушку в соседнем районе — нашла на «Авито», тридцать две тысячи. На премию хватало с запасом. Уезжала молча, вещи собирала весь день, кота запихнула в переноску. Дашка на прощание обняла Наталью — Дашка-то была не виновата, девочка хорошая. Кирилл буркнул «пока». Светлана не попрощалась.
Через неделю прислала Игорю длинное голосовое — Наталья не слушала, но Игорь слушал, на балконе, и вернулся серый.
— Что говорит? — спросила Наталья.
— Что я её предал. Что мама расстроилась. Что я под тебя лёг.
— А мама что?
— Мама… — Игорь помялся. — Мама сказала, что Светка молодец, что устроилась, и что нечего на шею садиться. Слово в слово.
Наталья хмыкнула. Свекровь, оказывается, была разумная женщина. Кто бы знал.
Прошёл месяц.
Июль, жара. Наталья после работы пришла домой — в свой дом, тихий, без кошачьего запаха. Диван она новый заказала, серый, на «Озоне», привезли в прошлую субботу. Старый отдала на дачу, соседке тёте Зине, та обрадовалась — «да нормальный диван, чё ты, я тряпкой ту дырку прикрою».
Кабинет снова был её. Ноутбук на месте, папки на стеллаже, ключ от двери — в верхнем ящике, где всегда. Дверь она больше не запирала. Не от кого.
Готовила на двоих. Себе и Игорю. Гречку, котлеты, борщ — маленькую кастрюлю.
Игорь пришёл в семь. Поужинали. И — это было новое — Игорь встал, собрал тарелки и пошёл к раковине. Сам. Помыл. Раньше не мыл никогда, ни разу за три года.
— Чего это ты, — сказала Наталья.
— Да так. — Он пожал плечами. — Светка вчера опять звонила. Полчаса пилила. «Ты под жену лёг, ты меня бросил». — Он закрутил воду. — Я ей говорю — Свет, я тебе квартиру, что ли, не дал? Я тебя кормил два месяца. А она — это, говорит, не ты, это твоя жена считает копейки.
Он вытер руки полотенцем.
— А я подумал. Копейки-то ты считала. А готовила тоже ты. И лоток ты. А я в аквапарк ездил и думал, что я молодец.
Наталья ничего не сказала. Зачем.
— Светка теперь сама на троих готовит, — сказал Игорь. — И сама лоток. И, видать, поняла, почём оно. Звонит, жалуется, что дети ноют, что денег в обрез. Я говорю — так ты ж на море собиралась. А она молчит.
— Поехала на море-то?
— Не. Передумала. Деньги на жильё уходят. — Игорь усмехнулся, без злости, скорее устало. — Перетерпела, называется.
В дверь позвонила тётя Зина — за солью пришла, и заодно рассказать, что Светкин бывший, Костя, вроде квартиру продавать собрался, и Светке половина светит, так что устроится она, не пропадёт. Тётя Зина всё про всех знала, у неё лавочка под окном.
— Ну и слава богу, — сказала Наталья. — Пусть устроится. Только не у меня.
Тётя Зина засмеялась, взяла соль, ушла.
Вечером Наталья достала из ящика ключ от кабинета. Подержала в руке. Положила обратно, в верхний угол, куда удобнее всего её руке.
Закрыла ящик.