Гречка подгорала. Лена почувствовала это раньше, чем увидела дымок над кастрюлей, потому что запах подгоревшей крупы в их маленькой кухне с неработающей вытяжкой распространялся мгновенно, заполняя пространство от пола до потолка. Она метнулась к плите, сдвинула кастрюлю на холодную конфорку и обожгла запястье о край.
Из комнаты донёсся голос Костика:
– Мам, а почему пахнет как в садике?
В садике, по его словам, всегда пахло «варёным и грустным». Лене нравилось это определение. Она приоткрыла окно, впустив ноябрьский воздух, и прижала обожжённое запястье к холодному стеклу. На градуснике за окном было плюс два.
Телефон зазвонил в семь двадцать три. Лена даже не посмотрела на экран. Она знала, кто это.
– Леночка, доброе утро! Я тут собрала Костеньке кое-что. Свитерок тёплый, он же у вас мёрзнет, я знаю. И супчик, куриный, домашний.
Голос Галины Петровны звучал бодро, с той особенной, отрепетированной теплотой, которую свекровь включала, как настольную лампу. Костик не мёрзнул. В квартире работали батареи, температуру Лена проверяла термометром каждое утро, потому что у сына чувствительная кожа и педиатр рекомендовал двадцать один градус. Но объяснять это было бесполезно.
– Спасибо, Галина Петровна. Можете занести после обеда?
– А я уже еду!
Трубка пискнула. Лена постояла с телефоном в руке, чувствуя, как кафельный пол холодит босые ступни. Потом открыла шкаф, достала свитер и натянула его поверх домашней футболки. Она всегда мёрзла. Не Костик.
Дмитрий появился в дверном проёме кухни, застёгивая рабочую куртку. Куртку он надевал первым делом, ещё до завтрака, будто каждую секунду был готов уйти.
– Мать звонила?
– Едет.
Он потёр переносицу. Так делал всегда, когда не хотел продолжать разговор.
– Ладно.
Это «ладно» было универсальным ответом на всё. Мать приезжает без предупреждения? Ладно. Суп опять куриный, хотя Костик его не ест? Ладно. Жена третий раз за неделю просит поговорить с матерью о границах? Ладно-ладно. Дмитрий наклонился к сыну, потрепал его по рыжеватой макушке и вышел. Дверь закрылась мягко. Он всегда закрывал дверь мягко, словно боялся, что громкий звук заставит кого-то что-то спросить.
Галина Петровна приехала в девять. С пакетами и сумкой-тележкой. Пакеты у неё были всегда: белые, с ручками, завязанные сверху на узел, будто внутри не детский свитер, а что-то, что нельзя расплескать.
Она вошла, не разуваясь. Свои тапочки стояли у двери ещё с прошлого визита. Прошла на кухню, начала выкладывать содержимое.
– Вот, супчик. Свитерок, чистая шерсть, я на рынке у Зои брала, она хорошую пряжу возит. А это печенье, овсяное, я сама пекла. Костенька, иди сюда!
Костик выглянул из комнаты. Щербинка от выпавшего молочного зуба делала его улыбку немного пиратской. Он взял печенье, откусил, вежливо сказал «вкусно» и ушёл обратно к своим динозаврам. Свекровь проводила его взглядом, в котором было столько собственничества, что Лена отвернулась к окну.
Сидела свекровь за столом ещё сорок минут. Говорила про погоду, про цены на рынке, про соседку, которая завела собаку и теперь весь подъезд пахнет псиной. Лена кивала, подливала чай, считала минуты. Не потому что ненавидела свекровь. А потому что рядом с ней всегда чувствовала себя на экзамене, который невозможно сдать.
Когда Галина Петровна уехала, на кухне остался запах её духов, смешанный с нафталином. И пакеты. Лена развязала первый. Свитер. Колючий, взрослый размер, явно не детский. Она положила его на стул.
Второй пакет. Суп в литровой банке, печенье в пластиковом контейнере. А на самом дне, под контейнером, пальцы наткнулись на что-то тонкое и шуршащее. Тетрадный лист в клетку, сложенный вчетверо.
Почерк Галины Петровны Лена узнала сразу. Крупный, с наклоном влево, буквы «д» и «у» с длинными хвостами. Чернила кое-где расплылись, будто бумага была влажной или рука торопилась. Лена развернула лист.
Тамарочка, передаю тебе баночку с вареньем, я обещала. Заодно напишу, пока еду в автобусе. Ты спрашивала, как у Димы дела. Плохо у Димы дела. Лена опять не работает, сидит дома, ничего не делает, ребёнок в садике полдня голодный ходит. Я вожу еду, вожу вещи, а она нос воротит. Диму она под каблуком держит, он слова поперёк не скажет. Я тебе говорила ещё когда они расписывались, что эта девица его загубит. Так и вышло. Если бы не я, Костенька вообще бы не видел нормальной еды и внимания. Я уже узнавала насчёт прав бабушки, Тамарочка. Мне юрист знакомый сказал, что если невестка работать не устроится, можно и вопрос поставить. Я ведь всё ради внука делаю. Только ради него.
Лена прочитала записку дважды. Потом ещё раз. Буквы расплывались, но не от чернил. Руки стали влажными и холодными. Она положила лист на стол, отошла к окну и долго стояла, прижавшись лбом к стеклу. На улице женщина в красном пуховике выгуливала таксу. Такса деловито обнюхивала урну. Мир продолжал жить, как будто ничего не произошло.
Лена не работала, это правда. Она ушла с должности бухгалтера два года назад, когда у Костика обнаружили атопический дерматит и врач сказал: нужен постоянный контроль питания, температуры, влажности. Дмитрий тогда сам предложил: сиди дома, я потяну. Не «помогу», а «потяну». Разница огромная, и Лена запомнила это слово навсегда.
Но в записке Галины Петровны ничего этого не существовало. Ни атопического дерматита, ни рекомендаций врача, ни решения самого Дмитрия. Там была «девица», которая «сидит дома» и «ничего не делает». И там было слово «юрист».
Контейнер с печеньем стоял на столе. Овсяное, домашнее, с изюмом. Испечённое теми же руками, что написали записку. Лена поняла, что не сможет дать его Костику. Не сможет физически. Хотя с печеньем всё было в порядке.
Вечером она ждала Дмитрия. Записку положила обратно в пакет, потом достала, потом снова убрала. К его приходу тетрадный лист лежал на кухонном столе, придавленный солонкой.
Дмитрий вошёл, не снимая куртки. Увидел бумагу.
– Что это?
Лена не стала объяснять. Кивнула: читай.
Он читал стоя, одной рукой держа лист, другой машинально расстёгивая молнию. Лицо не изменилось. Только пальцы, державшие бумагу, чуть побелели на сгибах.
– Это мамин почерк.
– Я знаю.
– Она это Тамаре писала. Тёте Тамаре. Они всегда... ну, обсуждают.
Лена почувствовала, как что-то внутри натянулось до звона.
– Там написано «юрист», Дима. Там написано «вопрос поставить».
Он положил лист обратно на стол. Потёр переносицу.
– Мать просто... она преувеличивает. Она всегда так. Ты же знаешь.
– Я знаю, что она всё это время возит нам пакеты и рассказывает сестре, что Костик голодный.
Пауза. Гул холодильника заполнил кухню.
– Ладно. Я поговорю.
Он ушёл в комнату. Через минуту оттуда послышался звук мультфильма и смех Костика. А Лена осталась на кухне с запиской, с печеньем и с ощущением, что стена, которую она считала прочной, оказалась картонной декорацией.
На следующий день она не могла есть. Не от нервов, а от мыслей, которые крутились, как бельё в стиральной машине, и не давали сосредоточиться ни на чём, кроме одной фразы: я уже узнавала насчёт прав бабушки.
Узнавала. Слово стояло в прошедшем времени. Не «подумываю», не «может быть». Действие уже совершено.
Лена села за ноутбук. Набрала в поисковике: права бабушки на внука. Статьи, форумы, юридические консультации посыпались списком. Она читала больше часа, пока строчки не поплыли перед глазами. Суть уловила: бабушка имеет право на общение с внуком, и если родители препятствуют, суд может установить порядок. Но чтобы забрать ребёнка, нужно доказать, что родители не справляются.
Не справляются. Лена закрыла ноутбук и оглядела кухню. Чистый пол, вымытая посуда. В холодильнике творог, молоко, курица, овощи для супа. На двери Костикиной комнаты висело расписание: гимнастика в понедельник, логопед в среду, бассейн в пятницу. На полке в прихожей лежала медицинская карта с последними анализами. Всё в норме.
Но кто это видел, кроме неё?
Костик вернулся из садика в пять, принёс рисунок. Дом, дерево, три фигурки.
– Это ты, это папа, это я. А бабушку я не нарисовал, потому что она не влезла на лист.
Он жевал яблоко и болтал ногами. Потом добавил, не меняя интонации:
– Бабушка говорит, мама устала и ей нужно отдохнуть. А ты устала, мам?
Лена присела перед ним на корточки. Линолеум холодил колени даже через домашние штаны.
– С чего бабушка так решила?
– Не знаю. Она так Маргарите Львовне сказала. Когда меня забирала. А Маргарита Львовна покивала.
Маргарита Львовна была воспитательницей в старшей группе. Лена выпрямилась. В висках застучало.
На следующее утро она пришла в садик на полчаса раньше обычного. Воспитательница, грузная женщина с хриплым голосом, раскладывала на столе карточки для занятий.
– Можно вас на минуту?
– Конечно, Елена Сергеевна.
– Галина Петровна, свекровь моя. Она часто забирает Костю?
Маргарита Львовна подняла глаза.
– Раза три за последний месяц. Вы же разрешение давали.
Разрешение Лена давала. Один раз. В сентябре, когда была запись к врачу.
– Она что-нибудь говорила вам? Про нашу семью?
Воспитательница замялась, перебирая карточки.
– Ну... Она переживает за Костю. Говорит, что вы неважно себя чувствуете. Что мальчик мало ест дома.
– Костик ест нормально. Его вес контролирует педиатр, я могу принести справку.
– Елена Сергеевна, я не сомневаюсь. Но Галина Петровна... она очень убедительно рассказывает.
Убедительно рассказывает. Лена вышла на мокрый тротуар, вдохнула сырой ноябрьский воздух и на несколько секунд прикрыла глаза. Небо было плотным, серым, без единого просвета. Где-то за домами резко и одиноко лаяла собака, и этот звук подходил к утру как нельзя точнее.
В тот вечер Дмитрий пришёл позже обычного. Костик уже спал, прижав к подушке пластикового тиранозавра. Лена сидела за кухонным столом, перед ней лежал список. Она записывала всё, что помнила: каждый визит свекрови, каждый пакет, каждый разговор, который прежде казался безобидным, а теперь выглядел иначе.
Сентябрь. Свекровь привезла зимнюю куртку для Костика. На пару размеров больше. «На вырост, деточка, на вырост». Но куртка была не новая и пахла чужими духами. Лена тогда не придала значения.
Октябрь. Свекровь забрала Костика из садика без предупреждения. «Я же бабушка, мне что, разрешение спрашивать?» Привезла обратно через четыре часа. Мальчик рассказал, что они ходили к «тёте доктору», которая смотрела горло и мерила рост. К какому врачу, зачем, Лена не уточнила. Побоялась показаться мнительной.
Ноябрь. Записка в пакете.
Дмитрий вошёл на кухню, увидел список и остановился в дверях.
– Это что?
– Сядь, пожалуйста.
Он сел. Куртку не снял. Лена рассказала про садик, про воспитательницу, про то, что свекровь забирала Костика не один раз, а несколько. Про «маму, которая устала». Про неизвестного врача в октябре.
Дмитрий слушал молча, теребя молнию куртки. Потом спросил:
– Ты серьёзно думаешь, что моя мать... что?
– Я думаю, что она выстраивает картину, в которой я плохая мать, а она единственная, кто заботится о внуке. Записку ты читал.
– Записка... это она так выпустила пар. Все бабушки жалуются на невесток.
– Юрист, Дима.
Тишина. Пять секунд. Десять. Гул холодильника казался оглушительным.
– Ладно. Я поговорю с ней. Серьёзно поговорю.
Лена кивнула, хотя понимала: «серьёзно» в его устах весит не больше обычного «ладно». Мягкий вопрос, уклончивый ответ, скорое отступление. Так было всегда.
Но в этот раз она ошиблась.
Лена часто вспоминала, как всё начиналось. Не с Дмитрием. С его матерью.
Первый чай на кухне свекрови, семь лет назад. Лена тогда была «Димочкиной девушкой», а не невесткой. Кухня у Галины Петровны была крошечной, как платяной шкаф. Клеёнка в цветочек, электрический чайник с накипью на стенках и тяжёлый запах, от которого сразу перехватывало горло: то ли лук, то ли лекарства, то ли и то, и другое.
Свекровь тогда улыбалась, но руки, крупные, с выступающими суставами, мяли кухонное полотенце так, будто отжимали.
– А кем вы работаете, Леночка?
– Бухгалтером. В строительной фирме.
– Бухгалтером. Угу.
Это «угу» содержало в себе всё: и оценку, и вердикт. Лене тогда показалось, что свекровь расстроена не её профессией, а самим фактом существования человека, который собирался увести её сына.
Дмитрий был единственным ребёнком. Его отец ушёл из семьи, когда мальчику было восемь. Галина Петровна растила сына одна, работая медсестрой в районной поликлинике. Сутки через трое. Дмитрия оставляла с сестрой Тамарой, с соседками, однажды одного, потому что попросить было некого. Ему тогда было одиннадцать. Она потом долго не могла себе этот день простить, хотя ничего не случилось.
Лена знала эту историю от мужа. И понимала, откуда растёт хватка, контроль, невозможность разжать пальцы. Свекровь не была злой. Она была женщиной, которая всю жизнь боялась потерять единственное, что имела. И этот страх с годами не ослаб, а затвердел, превратившись в привычку решать за других.
Но понимание не отменяло записки. И не отменяло слова «юрист».
Дмитрий поехал к матери в субботу утром. Лена осталась с Костиком. Они лепили пельмени: мальчик мял тесто обеими руками, посыпая мукой стол, пол и пластикового тиранозавра.
Муж вернулся через несколько часов. Сел на табурет, не снимая куртки.
– Поговорил.
– И?
– Она плакала.
Лена подождала.
– Говорит, записка... ну, она жаловалась Тамаре, как все жалуются. Приукрасила. Юрист, это она у знакомого в очереди на приёме спросила, ну, так, между делом. А он ей сказал, что у бабушек есть права. И всё.
– И всё?
– Она сказала, что всё ради Костика. Что не хотела плохого. Что ей тревожно за внука, что он растёт без... ну...
Он не договорил. Но Лена услышала непроизнесённое: «без нормальной матери». Галина Петровна этих слов, конечно, не произнесла. Сказала что-то обтекаемое. Со слезами.
– Она извинилась?
– Да. Просила передать, что очень жалеет.
Лена вытерла руки о полотенце. Тесто под ногтями засохло и стягивало кожу.
– Хорошо.
Следующие десять дней были тихими. Свекровь не звонила. Пакетов не было. Тишина стояла такая плотная, что Лена слышала, как за стеной у соседей капает кран.
На пятый день позвонил Дмитрий с работы.
– Мать обиделась, что я не заезжаю. Может, съездим в воскресенье? С Костиком?
– Хорошо.
В воскресенье они поехали. Галина Петровна встретила их яблочным пирогом. Квартира пахла корицей, сдобой и чем-то ещё. Чем-то, чему Лена не могла подобрать слова, но что острее всего чувствовала именно здесь, в этих стенах. Свекровь улыбалась, много суетилась, подкладывала Костику пирог и ни разу не посмотрела Лене в глаза.
Всё было вежливо, аккуратно, как фарфоровая чашка, склеенная после падения: форма цела, а трещина видна.
Лена поймала себя на том, что следит за руками свекрови. Как она открывает ящики, что кладёт на стол, нет ли где тетрадного листа.
На обратной дороге Дмитрий сказал:
– Видишь. Всё нормально.
Костик на заднем сиденье дремал, прижимая к себе динозавра. Лена кивнула. Нормально. Пусть будет нормально.
Но через пару дней нормальное закончилось.
Лена нашла папку случайно. Костик забыл шапку у бабушки в воскресенье, а утром в понедельник ударили заморозки. Галина Петровна сама позвонила накануне: шапка на вешалке, заходи, ключ под ковриком. Лена планировала войти, взять и уехать. Минутное дело.
Шапка нашлась на вешалке в прихожей. Рядом на полу стояла знакомая сумка-тележка, а за ней, на нижней обувной полке, картонная коробка из-под обуви с продавленной крышкой. Лена не стала бы заглядывать, если бы не увидела торчащий из-под крышки край документа с синей печатью.
Она потянула. Конверт из поликлиники. Внутри оказалась копия медицинской карты Костика. Не той, что хранилась дома, а другой. Из другого учреждения. С записями осмотров, которых Лена не назначала.
Под конвертом лежали ещё бумаги. Лена вытащила их, села прямо на пол прихожей, на холодный резиновый коврик, и начала читать.
Заявление о прикреплении несовершеннолетнего Кузнецова К. Д. к поликлинике по адресу бабушки. Копия свидетельства о рождении. Копия паспорта Дмитрия, того самого, который свекровь просила «для поликлиники» ещё в августе. Распечатка с юридического сайта, несколько страниц, аккуратно подчёркнутых синей ручкой: порядок определения места жительства ребёнка при ненадлежащем исполнении родительских обязанностей.
И ещё один тетрадный лист. Черновик. Начало письма: в органы опеки и попечительства, довожу до вашего сведения, что мой внук Кузнецов Константин Дмитриевич, 2021 года рождения, проживающий по адресу...
Дальше Лена не дочитала. Пальцы стали такими холодными, что она не могла согнуть их, чтобы сложить бумаги обратно. Она сидела на полу чужой прихожей и смотрела на стену напротив. Там висела фотография маленького Дмитрия на трёхколёсном велосипеде. Мальчик улыбался. Рядом стояла молодая женщина с крупными руками и тревожными глазами. Та же женщина, что и сейчас. Только моложе.
Лена позвонила мужу с лестничной клетки. Голос был ровным, и она сама удивилась этому спокойствию.
– Дима, приезжай к матери. Сейчас.
– Что случилось?
– Приезжай.
Он приехал через сорок минут. За это время Лена сидела на ступеньках третьего этажа, положив коробку с документами на колени. Подъезд пах сыростью и чужой едой. Батарея за спиной грела слабо и неровно, будто и она сомневалась.
Дмитрий поднялся по лестнице, увидел жену и замер.
– Лен?
– Читай.
Он открыл коробку. Перебирал бумаги молча. С каждой страницей лицо становилось неподвижнее, будто застывало. Когда дошёл до черновика письма в опеку, скула дрогнула. Закрыл коробку. Прислонился спиной к стене.
Оба долго молчали. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь, застучали шаги, зашумел лифт.
– Она прикрепила Костика к другой поликлинике, – наконец произнёс он. – К своей.
– Да.
– Без нашего ведома.
– Да.
– И собирала документы.
Он снова потёр переносицу, но на этот раз жест выглядел иначе. Не привычное уклонение, а попытка удержать что-то, что рвалось наружу.
– Она мне врала. Не тебе, Лен. Мне.
Лена промолчала. Хотя могла бы сказать многое.
Ключ повернулся в замке. Галина Петровна вошла с пакетом из магазина, увидела их обоих на площадке и замерла на пороге. Пакет с продуктами повис в опущенной руке.
– Димочка? Леночка? Вы чего здесь?
Дмитрий молча протянул ей коробку.
– Мам, объясни.
Свекровь посмотрела на коробку. Потом на Лену. Потом снова на коробку. Лицо не изменилось. Только пальцы на ручке пакета сжались сильнее.
– Это... это я так, на всякий случай.
– На какой случай?
– Мало ли. Я же бабушка. Имею право знать, здоров ли мой внук. Что тут плохого?
– Мам.
– Я ради Костеньки! Всё ради него! Ты думаешь, мне это нужно? Мне ничего не нужно, я только о нём думаю!
Голос поднялся, задрожал, но не сломался. Она стояла в дверях собственной квартиры с пакетом и произносила слова, в которые, наверное, давно сама поверила.
Лена поднялась со ступенек. Колени затекли, в ногах покалывало.
– Галина Петровна. Вы написали черновик заявления в опеку. Прикрепили нашего сына к своей поликлинике. Рассказывали воспитательнице в садике, что я не справляюсь.
Свекровь открыла рот, но Лена продолжила. Голос оставался ровным, и это давалось ей с трудом, которого никто не видел.
– Я два года думала, что со мной что-то не так. Что недостаточно стараюсь, недостаточно готовлю, недостаточно... вообще. А вы просто собирали документы. Лист за листом.
Тишина повисла в подъезде, густая, как ноябрьский воздух за окном. Галина Петровна медленно поставила пакет на пол. Продукты внутри мягко зашуршали.
– Я за него переживаю, – тихо сказала она.
– За кого? За Костика или за Диму?
Свекровь не ответила. И в этом молчании Лена расслышала ответ яснее любых слов.
Дмитрий не сказал «ладно». Впервые за все годы, что она его знала.
Он сказал:
– Мам, мы заберём все документы. Все копии. И Костика ты будешь видеть, когда мы с Леной решим. Не когда ты решишь.
Галина Петровна смотрела на сына так, будто он заговорил на незнакомом языке. Рот приоткрылся, руки повисли вдоль тела. На мгновение Лена увидела в ней не свекровь, не противника, а пожилую женщину в тесной прихожей, которая осталась одна больше четверти века назад и с тех пор делала единственное, что умела: держала. Сына, порядок, контроль. Потому что если разжать пальцы, можно потерять всё.
Но сочувствие не отменяло черновика в опеку. Не отменяло записки на дне пакета. Не отменяло того, что происходило всё это время.
Они уехали с коробкой. В машине Дмитрий молчал до самого дома. На парковке выключил двигатель и долго сидел, положив руки на руль. Фонарь за окном подсвечивал мелкую морось, и капли на лобовом стекле казались неподвижными, будто приклеенными.
– Я должен был раньше, – произнёс он наконец.
– Да.
– Мне всегда казалось, что если встану на чью-то сторону, то другую потеряю. Что кто-то обязательно уйдёт.
Лена положила ладонь на его руку. Рука была холодной и чуть подрагивала.
– Ты не потерял.
Хотя до конца не была уверена, что это полная правда.
Ноябрь перетёк в декабрь. За окном лежал первый снег, тонкий и неровный, похожий на сахарную пудру, которую Костик накануне рассыпал по всей кухне, пока «помогал» печь кексы.
Утро начиналось так же. Гречка на плите. Но в этот раз Лена не отвлеклась, и каша получилась рассыпчатой. Костик ел за столом, болтая ногами в тёплых носках. На нём была любимая футболка с динозавром.
– Мам, а мы к бабушке поедем?
– Может быть. На выходных.
Он кивнул и вернулся к каше. Не спросил «почему может быть». Принял новый порядок легко, как дети принимают всё, что взрослые произносят спокойным голосом.
За эти недели Лена виделась со свекровью дважды. Оба раза в кафе, на нейтральной территории. Оба раза сидела рядом. Галина Петровна приходила тихая, непривычно маленькая, с прямой спиной и чашкой чая, к которой почти не притрагивалась. Костик рассказывал ей про динозавров: кто был травоядным, кто хищником, кто жил в воде. Свекровь слушала, кивала и не перебивала. Раньше она всегда перебивала.
Во второй раз, прощаясь, Галина Петровна задержала Ленину руку в своей. Пальцы были шершавыми и на удивление тёплыми.
– Я не хотела тебе плохого.
Лена не ответила «я знаю», потому что не знала. И не ответила «всё хорошо», потому что пока не было. Произнесла единственное, что на тот момент было правдой:
– Мы разберёмся.
Не обещание. Просто обозначение процесса, который займёт столько, сколько понадобится.
В субботу утром зазвонил телефон. На экране высветилось имя свекрови.
Лена посмотрела на экран. За окном кружились снежинки, мелкие и редкие, будто зима пока только пробовала силы. Из комнаты доносился голос Костика, который разговаривал с тиранозавром, объясняя ему правила домашнего чаепития. Дмитрий спал, повернувшись к стене, и дышал ровно.
Телефон звонил. Лена подняла его, подержала секунду в руке. И нажала кнопку ответа.
– Доброе утро, Галина Петровна.
– Доброе утро, Леночка. Я... я хотела спросить. Можно я Костеньке шарф свяжу? Зелёный. Он же любит зелёный?
– Синий. Он любит синий.
Пауза. Короткая, но заметная.
– Синий. Хорошо. Свяжу синий.
Лена положила трубку и поставила чайник. Вода зашумела, набирая силу. В комнате засмеялся Костик. За окном шёл снег.
Она не знала, станет ли лучше. Не знала, свяжет ли Галина Петровна шарф нужного размера или снова промахнётся. Не знала, закончились ли записки, звонки воспитательницам и распечатки с юридических сайтов.
Но одно знала точно: пакет она теперь будет проверять до самого дна.