Часть 2
Я пыталась убедить себя, что ничего страшного не происходит.
Старый дом, странные звуки, чужая тетрадь, расшатанные нервы после переезда.
Но чем больше я читала дневник, тем яснее понимала: девушка до меня не сходила с ума.
Она пыталась оставить инструкцию.
Я перечитала последнюю строчку не меньше десяти раз.
"Если она откроет дверь в ванной после двух ночи, я наконец смогу выйти".
Сначала мне казалось, что я просто не понимаю, что читаю. Будто слова знакомые, обычные, но вместе они значат что-то совсем другое, не для меня. Не про мою жизнь. Не про эту квартиру, где я прожила всего пять дней и до сих пор не распаковала до конца зимние вещи.
Я сидела на полу у шкафа, с этой тонкой потрепанной тетрадью на коленях, и чувствовала, как медленно стынут пальцы.
В квартире было тихо.
Тихо настолько, что я слышала, как в ванной за стеной с редким металлическим звоном капает вода.
Хотя кран я закрывала.
Я сказала себе, что это просто старые трубы. Что хозяйка предупреждала: сантехника здесь капризная, иногда шумит стояк, иногда подтекает смеситель. В старых домах все живет своей отдельной жизнью: батареи вздыхают, полы отзываются на шаги соседа сверху, дерево в шкафу щелкает от сухости.
Но дневник лежал у меня на коленях.
И в нем была я.
Не "новая жилица".
Не "девушка, которая сюда заедет".
А именно я - с привычкой ставить чашку справа от раковины, с синим полотенцем, которое я повесила только вчера, с фразой, которую утром сказала хозяйке по телефону: "Я, наверное, задержусь здесь надолго, если соседи тихие".
Эта фраза была записана на предпоследней странице.
Слово в слово.
Я захлопнула тетрадь так резко, будто могла этим оборвать чужую мысль.
Встала, подошла к окну, приоткрыла створку. В комнату тут же вошел сырой вечерний воздух с запахом мокрого асфальта и листвы. Во дворе хлопнула дверца машины, кто-то негромко засмеялся. Самый обычный звук, живая человеческая жизнь, от которой мне вдруг стало легче.
Пока не капнула вода в ванной.
Еще раз.
Я оглянулась на коридор.
Дверь в ванную была приоткрыта, ровно настолько, чтобы из темноты внутри виднелся кусок раковины и край зеркала.
Я точно помнила, что оставляла свет включенным.
Сейчас внутри было темно.
У меня бывает такая особенность - в стрессовые моменты я начинаю злиться. Не бояться сначала, не паниковать, а именно злиться, почти с обидой. На себя, на ситуацию, на глупость происходящего. Вот и тогда я почувствовала не ужас, а раздражение.
Отлично, - сказала я вслух. - Просто отлично.
Слова в пустой квартире прозвучали странно громко.
Я подошла к ванной, толкнула дверь шире и нащупала выключатель. Лампочка мигнула, загорелась не сразу. Под желтым светом все выглядело привычно и даже жалко: облупленный угол над трубой, ржавый край у мыльницы, чужой старый крючок на стене. Кран был закрыт.
Но в раковине лежала тонкая темная волосинка.
Длинная. Почти черная.
У меня волосы светло-русые.
Я стояла и смотрела на нее дольше, чем это вообще имело смысл. Потом смыла водой и, вернувшись в комнату, убрала дневник в ящик стола.
Не потому, что решила выбросить эту историю из головы.
А потому, что не хотела видеть тетрадь.
Есть вещи, рядом с которыми воздух как будто меняется. Вроде обычный предмет - бумага, обложка, потертые уголки, - а смотреть на него тяжело. Так бывает с письмами после плохих новостей или с вещами умершего человека, которые еще сохраняют его жест, его привычку, его форму жизни.
Я сделала чай, включила сериал на ноутбуке и изо всех сил пыталась вести себя как нормальный человек в нормальный вечер. Но сериал шел фоном. Я не понимала ни сюжета, ни лиц. Все время прислушивалась.
К кухне.
К коридору.
К ванной.
Будто в квартире кроме меня был кто-то еще, и я никак не могла вспомнить - кто.
Хозяйке я написала только на следующее утро.
Долго формулировала сообщение, стирала, писала заново. В итоге получилось сухо и почти смешно:
"Доброе утро. Подскажите, пожалуйста, до меня в квартире жила девушка? Я нашла старую тетрадь, возможно, ее вещь".
Ответ пришел не сразу.
Я как раз собиралась на работу, застегивала серьги перед зеркалом в прихожей, когда телефон коротко звякнул.
"Доброе. Да, жила. Недолго. Звали Настя. А что за тетрадь?"
Я смотрела на экран и почему-то не торопилась отвечать.
Имя сразу сделало историю реальнее.
Не абстрактная "девушка". Настя.
Я написала:
"Похоже на дневник. Нашла в шкафу между досками. Если нужно, могу отдать".
Хозяйка долго молчала. Потом пришло:
"Странно. Я шкаф разбирала перед сдачей. Там ничего не было".
И следом почти сразу:
"Вы можете прислать фото обложки?"
Я открыла ящик стола.
Дневника внутри не было.
Сначала я просто не поняла. Даже не испугалась. Решила, что положила его не туда. Открыла другой ящик. Потом третий. Подняла стопку документов, заглянула под кровать, в сумку, в пакет с аптекой, который вчера разбирала.
Тетради не было.
Мне пришлось сесть на край стула, потому что ноги стали неприятно ватными.
Я очень четко помнила, как убирала дневник. Помнила, как деревянное дно ящика царапнуло обложку. Помнила, как задвинула ящик ладонью, даже слишком резко.
И все же его не было.
Телефон в руке дрогнул от нового сообщения.
"Нашли?"
Я написала:
"Да, сейчас пришлю"
И пошла искать дальше, уже быстро, нервно, почти с ненавистью переворачивая вещи. В какой-то момент открыла шкаф - просто автоматически - и увидела тетрадь на той самой полке, где она лежала в первый раз.
Аккуратно, как будто ее туда положили специально.
У меня даже дыхание перехватило не от страха, а от этого мерзкого, холодного ощущения, когда реальность делает шаг в сторону, а ты остаешься стоять и не знаешь, на что сейчас опереться - на память или на глаза.
Я сфотографировала обложку и отправила.
Ответ пришел через минуту.
"Да. Это ее. Странно, что она вообще осталась. Настя почти все вывезла"
Я смотрела на последнее сообщение, пока не заметила, что под ним печатается еще что-то.
"Только вы, пожалуйста, не открывайте ничего после полуночи. Она сама этого боялась"
Пока я читала, экран снова мигнул.
Сообщение исчезло.
На его месте осталось только первое:
"Да. Это ее".
Я перечитала несколько раз, будто могла вернуть удаленный текст одним упрямством.
Ничего.
Иногда в мессенджерах приходят уведомления, а потом человек удаляет сообщение. Я это знала. Конечно, знала. Но почему-то именно тогда меня пробрал настоящий страх - тихий, липкий, без крика. Потому что невозможно было отделаться от мысли: я ведь успела прочесть. Значит, мне не показалось.
И еще потому, что время на телефоне было 12:17 дня.
То есть сообщение исчезло почти мгновенно.
Словно хозяйка передумала в ту же секунду, как отправила.
На работу я в тот день так и не пошла. Написала, что плохо себя чувствую. Это было, в общем, правдой. Меня мутило от напряжения, и все внутри было как натянутая тонкая нить.
До вечера я пыталась заниматься обычными делами - разобрала пакет с книгами, протерла полку на кухне, даже вышла в магазин за хлебом и творогом. Но что бы я ни делала, взгляд то и дело возвращался к двери ванной.
Днем она казалась просто старой дверью. Белой, с облупившейся краской у ручки.
Но я уже знала последнюю запись.
"Если она откроет дверь в ванной после двух ночи, я наконец смогу выйти".
В тот вечер я впервые задумалась не о том, что Настя хотела выйти.
А о том, откуда.
К девяти вечера пошел дождь.
Он шел так ровно и спокойно, что дом весь будто сделался глуше, мягче. Двор расплылся за стеклом в желтых фонарях, окна напротив светились мутно, по-осеннему. Я сидела на кухне с кружкой чая, и все выглядело так, как выглядит любой одинокий вечер в чужой квартире: влажный воздух, лампа, тихое гудение холодильника.
И дневник на столе.
Я все-таки снова его достала.
Наверное, потому что страх неизвестности всегда сильнее страха перед конкретными словами. Пока тетрадь была закрыта, в ней могла быть любая ложь, любой ужас. А если читать - хотя бы понимаешь, где стоишь.
На первых страницах ничего особенного не было. Настя писала рвано, то каждый день, то с перерывами. О переезде, о работе, о том, что квартира попалась дешево, хотя район хороший. О хозяйке - "вежливая, но нервная". О соседке снизу, которая любит подслушивать у двери. О том, что в ванной по ночам иногда запотевает зеркало, даже когда никто не включал воду.
Потом записи стали другими.
Короткими. Сухими.
"Снова слышала, как кто-то дышит за занавеской"
"Дверь была закрыта. Утром - открыта"
"Нельзя смотреть в зеркало, если проснулась между 2:00 и 2:20"
"Она выходит не сразу. Сначала просто смотрит"
Я читала, и в груди постепенно проступал неприятный холод.
До этого момента все еще можно было объяснить тревожностью, бессонницей, одиночеством, чем угодно. Но чем дальше, тем отчетливее становилось одно: Настя не пугала себя нарочно. Она пыталась вести учет. Как будто составляла инструкцию для того, кто придет после.
Для меня.
На одной из страниц была целая запись, аккуратная, почти без помарок:
"Если ночью услышишь воду, не вставай сразу. Сначала прислушайся. Если после воды будет тишина - можно идти. Если услышишь, как звякнет полка под зеркалом, не открывай. Она уже там."
Я положила ладонь на страницу.
Полка под зеркалом в ванной у меня и правда звякала. Вчера.
Я тогда решила, что это флакон с моим тоником качнулся из-за трубы.
Внизу той же страницы была приписка уже другим нажимом, будто сделанная позже, наспех:
"Самое страшное - она знает, когда ты о ней думаешь."
Я резко подняла голову. В квартире было тихо.
А потом в ванной очень мягко, почти деликатно, звякнула стеклянная полка.
Я не помню, как встала.
Помню только, что стояла у кухонного стола, сжимая пальцами край тетради так сильно, что побелели костяшки. И смотрела в темный коридор.
Свет в ванной не горел. Я точно это знала, потому что сама выключила его после душа. Но из коридора шла тонкая полоска света.
Не электрического.
Какого-то мутного, сероватого. Будто в маленьком помещении зажгли не лампу, а холодное утро.
Я сделала шаг. Потом еще один.
Дневник все еще был у меня в руке, и на секунду мне пришла почти детская мысль: если держать его при себе, ничего не случится. Как будто бумага может защитить от того, что сама же и описывает.
Я остановилась в двух шагах от двери.
Она была закрыта.
Щель света шла из-под нее.
И в этот момент из ванной послышался тихий женский голос. Не слова даже - скорее вздох, в котором почти сложилось что-то знакомое.
Я стояла, не дыша.
Потом голос повторил, уже яснее:
- Ты все-таки нашла.
Это был не вопрос.
Я не закричала. Не убежала. Я вообще ничего не сделала, только почувствовала, как резко и гулко забилось сердце - так, что отдает в горло.
Голос был молодой. Усталый. И почему-то не злой.
Снаружи в окно стучал дождь.
Гудел холодильник на кухне.
А за дверью ванной кто-то стоял и говорил так, будто давно ждал именно меня.
Я не знаю, сколько секунд прошло, прежде чем я смогла выговорить:
- Настя?
За дверью стало очень тихо. Потом ручка медленно, едва слышно дрогнула.
И в этот момент зазвонил телефон.
Резко. Громко. Почти невыносимо громко в этой тишине.
Я вздрогнула, отступила назад, чуть не выронила дневник. Телефон надрывался на кухонном столе. Я бросилась к нему почти с облегчением - к любому живому звуку, к любой обычной реальности.
Звонила хозяйка.
Я ответила сразу.
- Алло?
Собственный голос показался мне чужим.
Несколько секунд в трубке было только шипение. Потом хозяйка сказала быстро, сбивчиво, как человек, который долго не решался, но уже не может молчать:
- Послушайте меня внимательно. Я не хотела вас пугать. Думала, все уже закончилось. Но если вы нашли дневник, значит, нет. Главное - не открывайте ванную после двух. Что бы вы ни услышали. Что бы она ни сказала.
Я медленно обернулась в коридор. Щель света под дверью исчезла.
- Кто "она"? - спросила я, почти шепотом.
Хозяйка замолчала.
А потом произнесла очень тихо:
- Если бы я знала, я бы никогда больше не сдавала эту квартиру.
Связь оборвалась.
Я еще секунду держала телефон у уха, слушая короткие гудки.
И только потом поняла, что в руке у меня больше нет дневника.
Я оглянулась.
Тетрадь лежала на полу в коридоре.
Прямо у двери ванной.
Открытая на последней странице.
Я подошла ближе, уже заранее зная, что там увижу.
Внизу, под вчерашней последней записью, появилась новая строчка.
Свежая. Чернила еще будто не до конца впитались в бумагу.
"Сегодня она меня услышала".
Начало истории здесь: