– Вера, ты только не оборачивайся. Твой Вадик сидит за третьим столиком у окна. С той самой блондинкой, которая у него в отделе кадров работает.
Я не стала дергаться. Положила вилку на край тарелки. Напротив меня сидела Ирка, моя школьная подруга, и её глаза горели огнем, который обычно предвещает грандиозный семейный скандал с битьем чешского хрусталя.
– И давно они там сидят? – спросила я, рассматривая салфетку.
– Минут сорок уже. Он её пирожными кормит с ложечки. Я специально наблюдала. Думала, может, по работе общаются. Ага, сейчас. Работники года.
Я перевела взгляд на Ирку. На её лбу прорезалась глубокая складка. Она ждала от меня чего угодно: слез, истерики, требования немедленно пойти и вылить горячий кофе на голову этой кадровички. Но я чувствовала только странную тяжесть. Словно все это происходило не со мной, а в каком-то старом черно-белом кино, где звук отстает от картинки на пару секунд.
– Ладно, – я достала из сумочки кошелек, отсчитала две купюры и положила на стол. – Пойду я, Ириша. Дома дел полно. Завтра у мамы годовщина, надо пироги печь.
– Вера, ты дура? – Ирка схватила мою руку. – Ты куда? У тебя мужа средь бела дня уводят, а ты про пироги?
Я аккуратно высвободила руку.
– Он взрослый мальчик, Ир. Его нельзя увести, как теленка на веревке. Если уводится, то пусть идет.
Наша прихожая встретила меня привычным запахом лавандового освежителя и тишиной. Я сняла туфли, прошла на кухню. На плите стояла утренняя кастрюля из-под овсяной каши. На столе – чашка Вадима с недопитым зеленым чаем. На самом краю кухонного гарнитура лежала большая столовая ложка с витой ручкой. Мамин подарок на новоселье.
Я взяла её, покрутила в руках. Металл был холодным. Десять лет назад, когда мы только въехали в эту двухкомнатную хрущевку, нам казалось, что это верх роскоши. Мы сами клеили обои в спальне, ругались из-за цвета штор, а потом смеялись, сидя на полу среди коробок, и ели пиццу.
Вадик тогда работал простым инженером, получал копейки, но каждую пятницу приносил мне одну розу. Обязательно темно-красную, с длинными шипами. Я подрезала её старым ножом, ставила в хрустальную вазу и думала, что это и есть счастье.
А потом Вадик пошел в гору. Стал начальником цеха, потом главным технологом. Появились другие рубашки, дорогие часы, разговоры про лизинг и инвестиции. Розы исчезли. Вместо них на тумбочке в прихожей стали появляться чужие запахи. Тонкие, приторно-сладкие, похожие на дешевые ванильные духи, от которых у меня всегда начинала болеть голова.
Я положила ложку на место. На секунду возникло желание собрать его вещи. Просто вывалить все эти брендовые костюмы, шелковые галстуки и дорогие туфли в большие мусорные пакеты и выставить на лестничную клетку. Но тут же пришла другая мысль: зачем тратить силы? Это ведь тоже эмоции. А эмоций для Вадика у меня больше не осталось.
Входная дверь щелкнула ровно в семь вечера. Вадик зашел в квартиру, насвистывая какой-то глупый мотивчик из телевизионной рекламы. От него пахло дорогим парфюмом и кондитерской. Тем самым черничным пирожным, которое так хвалила Ирка.
– Привет, Верунчик! – он чмокнул меня в щеку, даже не глядя в лицо, и сразу потянулся к зеркалу, поправляя воротник куртки. – Что на ужин? Я голодный как волк. На заводе сегодня проверка была, весь день на ногах. Ни присесть, ни поесть.
Я смотрела на его гладко выбритое лицо, на аккуратную стрижку, на мелкие морщинки вокруг глаз. Он выглядел довольным, сытым и абсолютно уверенным в своей безнаказанности.
– Котлеты в холодильнике, – сказала я, проходя мимо него в комнату. – Разогрей сам. Я устала.
– Опять твоя мигрень? – Вадик недовольно хмыкнул, снимая часы и аккуратно укладывая их в бархатную коробочку на комоде. – Вера, нельзя так. Ты в последнее время вообще перестала за собой следить. Ходишь как тень. Нам надо куда-то выбраться, развеяться. Вот у нас в субботу корпоратив намечается в загородном комплексе. Поедешь со мной?
Я остановилась у двери спальни.
– С кадровичкой твоей поезжай, Вадик. Она черничные пирожные любит. А я дома побуду. Пироги попеку.
Вадик медленно повернулся ко мне, и на его лице появилось выражение, которое бывает у нашкодивших школьников, когда их ловят с поличным за курением за гаражами.
– Ты о чем это? – его голос стал на полтона ниже, исчезла утренняя бодрость. – Какая кадровичка? Вера, тебе Ирка опять что-то наплела? Ты её меньше слушай, она у тебя одинокая, ей завидно, вот и выдумывает всякую чушь.
– Ирка тут ни при чем, – я села на диван, сложив руки на коленях. – Я сама вас видела. В кафе на углу. Ты кормил её с ложечки. Вадик, это было очень трогательно. Только противно.
Разговор на повышенных тонах
Он не стал отпираться. Понял, что глупо. Сел на стул напротив меня, вытянул ноги и как-то сразу обмяк. Пропал лоск, исчезла осанка успешного руководителя. Передо мной снова сидел тот самый Васька из заводского общежития, который когда-то боялся каждого шороха в коридоре.
– Ну и что ты теперь сделаешь? – спросил он, глядя куда-то в район моих тапочек. – Подашь заявление? Квартиру делить начнем? Ты же понимаешь, что половина тут моя. По закону. И дача твоей мамы — мы туда тоже деньги вкладывали. Я чеки собирал, между прочим.
Я слушала его и удивлялась, как можно было прожить с человеком десять лет и не заметить этой мелкой, крысиной хватки. Он еще не ушел, а уже делил ложки, чеки и мамину дачу, на которой бывал два раза в год, когда шашлыки хотел пожарить.
– Квартиру делить не надо, – спокойно ответила я. – Твоя доля тут тридцать процентов, если по совести брать. Твоя мама давала деньги на первый взнос, остальное мои родители выплачивали. Давай так: ты забираешь машину, свои сбережения на счете и уходишь. Без судов и дележки. Мне нервы дороже твоих чеков.
Вадик поджал губы. В его глазах зажегся знакомый огонек арифметического расчета. Он прикидывал стоимость кроссовера, сумму на карте и стоимость этих квадратных метров в хрущевке.
– А где я жить буду? – буркнул он. – У Людмилы квартира съемная, там однушка, тесно.
– Это твои проблемы, Вадик. Можешь к маме вернуться. Нина Васильевна давно мечтала, чтобы ты поближе к ней перебрался. Будешь ей помогать по хозяйству, а не по загородным комплексам с кадровичкой кататься.
Он встал, пнул ногой стул и пошел в прихожую. Стал шумно собираться, открывая шкафы и вываливая одежду прямо на пол. Я не мешала. Сидела в темноте комнаты и смотрела, как за окном фонарь раскачивает ветку старого тополя. Желтые листья летели на асфальт, мокрые от мелкого осеннего дождя.
В дверь позвонили, когда Вадик уже паковал третий чемодан. На пороге стояла его мама, Нина Васильевна. В неизменной вязаной беретке и с лицом прокурора на выездном заседании.
– Ну и что тут происходит? – громко спросила она, проходя в коридор без приглашения. – Вадим, ты почему вещи собираешь? Вера, ты с ума сошла? Мужа из дома выгоняешь из-за какой-то сплетни? Да все мужчины гуляют, это биология! Мой покойный Аркадий тоже грешил, я же не устраивала комедий. Семья — это труд! Надо уметь прощать, терпеть надо!
Нина Васильевна встала посреди прихожей, подперев бока руками.
– Я терпеть не буду, Нина Васильевна, – я поднялась с дивана и подошла к ней. – Мой лимит терпения закончился сегодня в два часа дня. Ваш сын волен идти на все четыре стороны. Вместе со своей биологией.
– Да ты без него пропадешь! – свекровь сорвалась на крик, её беретка съехала набок. – Кто тебе полку прибьет? Кто тебе кран починит? Ты на свою зарплату библиотекаря даже коммуналку не оплатишь! Приползешь еще, на коленях просить будешь, да поздно будет! У Вадика на заводе оклад сто десять тысяч, его любая молодая с руками оторвет!
Вадик в это время пытался застегнуть молнию на чемодане. Она заела, он дернул сильнее, и замок с мясом вырвался из ткани. На пол посыпались его носки и шелковые галстуки.
– Уходи, Вадим, – тихо сказала я. – И маму свою забери. Пожалуйста.
Юридические тонкости
Через три недели мы встретились у нотариуса. Вадик сидел на кожаном диване в приемной, уткнувшись в телефон, и делал вид, что меня не существует.
Нотариус, пожилая женщина, долго листала наше соглашение о разделе имущества.
– Гражданин Сидоров, вы согласны, что отказываетесь от прав на данное недвижимое имущество взамен компенсации в виде транспортного средства и денежных средств на расчетном счете? – спросила она, поправляя очки.
– Согласен, – буркнул Вадик, не глядя на меня. – Быстрее можно? У меня совещание через час.
– Подписывайте здесь и здесь.
Когда мы вышли на крыльцо нотариальной конторы, в лицо дунул резкий, холодный ветер. Октябрь заявлял о своих правах. Вадик достал сигарету, щелкнул дорогой зажигалкой.
– Ну что, довольна? – спросил он, выпуская дым в сторону дороги. – Осталась одна в пустой квартире. Без денег, без мужа. Гордая зато. Посмотрим, как ты запоешь, когда зима начнется. На даче крыша течет, между прочим. Я собирался в этом месяце рубероид менять. Теперь сама ползай по крыше.
Я посмотрела на него. Странно, но мне больше не было обидно. Не было злости. Осталось только удивление: как я могла столько лет считать этого человека самым близким? Он ведь весь состоял из этих мелких угроз, из этого желания уколоть посильнее, зацепить за живое.
– Крышу я починю, Вадик, – сказала я, застегивая пальто до самой верхней пуговицы. – Найму мастеров. Это проще, чем чинить жизнь с человеком, который врет тебе все время. Удачи тебе с Людмилой. И с черничными пирожными.
Он ничего не ответил. Развернулся, сел в свой кроссовер и резко рванул с места, обдав меня облаком выхлопных газов.
Встреча в старом дворе
Прошло полгода. Апрель выдался сухим и солнечным. Наша хрущевка утопала в зеленой дымке распускающихся тополей. Я возвращалась с работы, держа в руках пакет с продуктами и небольшой букет желтых нарциссов. Сама себе купила. Просто так, для настроения.
У подъезда на лавочке сидела Ирка. Она грызла семечки и грелась на солнышке.
– О, Вера, привет! – крикнула она, махая рукой. – А я к тебе. С новостями. Угадай, кого я вчера видела в нашем супермаркете?
– Не знаю, Ир. Кого?
– Вадика твоего! Мать моя женщина, как он сдал! Ходит в каких-то засаленных джинсах, куртка старая, до замужества еще носил. Оказывается, Людка его эта через три месяца после вашего развода технично слила. Нашла себе кого-то помоложе, из коммерческого отдела. А Вадика с квартиры попросили. Он теперь у Нины Васильевны живет. Представляешь? Мамочка его пилит с утра до вечера, что он такую бабу упустил, квартиру потерял и машину в кредит разбил.
Я села рядом с Иркой на лавочку, положила пакет на колени. Нарциссы пахли весной.
– Ты знаешь, Ир, а мне все равно, – сказала я, глядя, как на детской площадке воробьи дерутся за корку хлеба. – Вот честно. Словно про чужого человека рассказываешь. Которого я когда-то знала в прошлой жизни, в институте, например.
– Да ладно тебе, не злорадствуешь даже? – Ирка удивленно подняла брови.
– Не злорадствую. Зачем? Это его выбор. У меня свой выбор.
Я поднялась, попрощалась с подругой и зашла в подъезд. В тамбуре было прохладно. Я поднялась на свой третий этаж, открыла дверь.
В квартире было тихо, но эта тишина больше не давила. Она была легкой, просторной, наполненной солнечными лучами. На подоконнике цвела герань, ярко-розовыми шапками. Мама всегда говорила, что герань растет только там, где нет злости.
Я прошла на кухню, поставила нарциссы в стакан с водой.
На плите закипал чайник. Я достала заварник, насыпала крупнолистовой чай с чабрецом. Завтра приедут девчонки из библиотеки, будем обсуждать новый план закупок. Потом надо будет съездить на дачу, посмотреть, как там мастера перекрыли крышу. Работы много, жизнь идет своим чередом.
Я налила чай, села у окна. За стеклом шумел старый тополь, и его первые, клейкие листочки блестели на солнце, словно маленькие зеленые монетки. Жизнь продолжалась. Моя собственная, где больше не было лжи. И это было самым главным открытием этой затянувшейся весны.