– Этот ребенок не твой, Саша. Можешь не смотреть на меня так.
Алла стояла у окна кухни и ковыряла пальцем старую краску на подоконнике. Было раннее утро субботы. Из коридора доносился гул стиральной машины – она никак не могла завершить отжим. На столе остывала яичница, приготовленная на двоих пять минут назад.
Я замер на табурете. Внутри все мгновенно окаменело, а пальцы сами собой сжались в кулак. Мысли не путались – пришла тяжелая, трезвая злость. Передо мной стояла совершенно чужая женщина.
– Чей? – спросил я.
– Богдана, – ответила она, не поворачиваясь. – Мы два года вместе.
Произнесла это буднично, словно назвала марку стирального порошка. Богдан был общим знакомым, мы иногда пересекались в компании, пили пиво по пятницам. Он постоянно жаловался, что замучился чинить свою старую развалюху. И вот теперь на этой развалюхе собирался увезти мою жену.
Алла посмотрела на мои сжатые кулаки, поняла, что сцен и мольбы не будет, и молча ушла в комнату. Оттуда сразу же выкатила большой синий чемодан на колесиках – покупали три года назад для поездки в Геленджик. Она начала складывать платья, джинсы и футболки аккуратными стопками. Алла всегда была идеальной хозяйкой: у нее даже носки лежали по парам, свернутые в рулоны.
– Квартиру делить будем? – спросила она, бросив на кровать косметичку.
– Она моя, – отрезал я. – Мне ее дед оставил. Твоих тут только обои в коридоре.
– Справедливо, – Алла закрыла чемодан и дернула замок. – Богдан снимет пока двушку на Академической. Он сказал, ребенок должен расти в хорошем районе.
Входная дверь захлопнулась, щелкнул английский замок. В квартире воцарилась тишина – та самая, которую я так ценил после тяжелой смены на заводе. Теперь ее стало слишком много. Я сел за стол, пододвинул к себе остывшую яичницу, но притронуться к ней так и не смог. Аппетита не было.
После ее ухода две недели пролетели как в тумане: заводской гудок, пустая кухня, заветренная корка хлеба на столе. Включать телевизор не хотелось, тишина давила на уши. Одиночество нарушил резкий звонок. Звонила теща, Зинаида Петровна. Она всегда относилась ко мне как к временному недоразумению в жизни дочери.
– Саша, ты должен отдать Алле ее долю за кухонный гарнитур, – без предисловий заявила она в трубку. – Вы его покупали в кредит, Алла три месяца платила со своей карточки.
– Зинаида Петровна, ваша дочь ушла к другому мужчине беременной, – ответил я, едва сдерживаясь. – Какой гарнитур?
– Одно к другому не относится, – отрезала теща. – Богдану сейчас тяжело, он берет машину в лизинг для работы. Деньги нужны. Если не отдашь по-хорошему, мы подадим в суд.
Я повесил трубку. Вышел в коридор, посмотрел на несчастные обои, которые клеили вместе три года назад. По углам они уже отходили, обнажая серую газету «Вечерняя Москва» за двухтысячный год. Мне стало тошно, и я пошел в местный бар, чтобы просто побыть среди людей.
За стойкой сидел сосед по площадке, Юра. Он пододвинул ко мне бокал:
– Слышал про твою. Весь дом говорит. Богдан этот ее на прошлой неделе привозил, вещи какие-то забирали, пока тебя дома не было. Так он еще и во дворе твое место занял. У первого подъезда, под березой. Сказал, раз Алла тут раньше жила, значит, и машина его тут стоять будет. Наглый парень.
Утром вышел во двор. Зеленый БМВ действительно стоял под березой, аккурат на месте моей старой «девятки». Богдан сидел внутри, копался в телефоне – видимо, ждал Аллу, которая ушла к кому-то в наш подъезд. Заметив меня, он опустил стекло и ухмыльнулся:
– О, Санек, здорово. Ты не обижайся, так получилось. Любовь, сам понимаешь. Алла девка хорошая, но ей развитие нужно. А ты все на своем заводе сидишь.
– Машину переставь, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Это место Юра для меня еще зимой от сугробов чистил.
– Да ладно тебе, двор общий, – Богдан лениво потянулся. – Кто успел, тот и встал.
Он поднял стекло и завел мотор. Машина зачихала, задымила сизым дымом и уехала. Вернулся домой, достал из кладовки банку со старой серой краской, взял широкую кисть и вышел обратно во двор. Вывел на пустом асфальте крупные буквы: «для девятки». Написал криво, краска текла, пачкала пальцы, но место за собой застолбил. Богдан надпись вечером увидел, связываться не стал, но, как оказалось, пожаловался своей родне.
В среду у проходной завода меня встретил его старший брат, Олег. Мужик лет сорока пяти, работал на стройке бригадиром.
– Александр, разговор есть. Пойдем, присядем.
Мы сели на лавочку у остановки. Олег закурил, зажмурив один глаз от дыма.
– Короче, брат мой дурак. Ввязался в историю с твоей бывшей. Она ему пела, что ребенок от него, и заставила вытащить у нашей матери все сбережения, которые та на операцию копила. Якобы на съемную квартиру для них и на мебель.
Богдан деньги материнские ей отдал, а вчера приехал на съемную хату, а там пусто. Алла вещи забрала и съехала. Деньги пропали. Она из Богдана два года жилы тянула. Рассказала ему, что это тебе, лоху, на кредит за кухонный гарнитур подкидывает, чтоб ты ее не задерживал. А ты сам этот кредит платил?
Внутри что-то щелкнуло. Вспомнил, как Алла последние два года регулярно приносила домой наличку и хвасталась «удачными подработками».
– Сам, — ответил я.
– Во девка дает, — Олег поднялся и отряхнул брюки. — Я Богдану вчера рожу начистил за то, что материнские деньги этой бабе отдал. А саму ее теперь по всему городу ищу. Найду — из-под земли достану, но свое верну. На звонки не отвечает, к матери ее я уже наведался — там нет. Она у тебя?
– Нет ее у меня, — ответил я.
Слова Олега не выходили из головы всю дорогу до дома. Зашел на кухню, открыл верхний шкафчик гарнитура и сразу потянулся к самой дальней полке. Там стояла маленькая жестяная банка из-под индийского чая. Алла всегда говорила, что там лежит сода, и строго-настрого просила ее не трогать.
Я открыл крышку. Внутри лежали плотные, перевязанные резинкой пачки купюр. Она два года выуживала у него деньги и прятала в моей квартире, зная, что я никогда не полезу в ее вещи. Она просто складывала их здесь, под моим носом, пока я вкалывал на двух работах, чтобы закрыть долги.
Сел на пол прямо в кухне. За две недели без нее здесь никто не убирался, на линолеуме под ладонью неприятно хрустели крошки от старого печенья. Было тошно. Я понял, что три года жил с расчетливой воровкой.
И в этот самый момент в дверь постучали. На пороге стояла Алла. Без чемодана, в легком плаще. Она попыталась пройти мимо, но я перекрыл дверной косяк рукой. Ей явно некуда было податься: она поняла, что Олег пойдет до конц.
У матери ее уже ждали, Богдан после допроса старшего брата был бесполезен. Моя квартира оставалась единственным «слепым пятном», где ее бы не догадались искать. Она прибежала прятаться. Ну и, конечно, забрать ту самую жестянку.
– Саш, пусти, — тихо сказала она, испуганно оглядываясь на лестничную клетку. — Мне пересидеть где-то надо... Олег, брат Богдана, с ума сошел, угрожает мне, караулит у мамы. Богдан — ничтожество, защитить не может, испугался его... А ты надежный... Я поняла, что совершила ошибку. Давай начнем сначала?
Она смотрела на меня серыми глазами, жалобная, несчастная. Но ее взгляд то и дело соскальзывал мимо меня — туда, в глубину кухни, где на верхней полке стояла жестяная банка.
– В шкафу, в банке из-под чая, твоя заначка лежит, — сказал я спокойно. — Забирай эти краденые деньги и уходи.
Алла замерла. Ее лицо мгновенно изменилось, жалость исчезла, глаза стали холодными и злыми.
– Саш, ну мы же три года прожили... Ребенок... ну какая разница, чей он? Вырастим вместе.
Посмотрел на ее туфли, грязные от майского дождя.
– Знаешь, Алла, я ведь думал, ты просто уходишь к любимому человеку, — сказал я тихо. — А ты, оказывается, все просчитала. Только вот с банкой своей промахнулась.
Вынес ей жестянку, сунул в руки и закрыл дверь. Щелкнул замок. Алла еще минуту стояла на площадке, а потом послышались ее шаги вниз по лестнице.
Вернулся в коридор. Оторвал кусок старых обоев, под которым виднелась газета за двухтысячный год с какой-то статьей про космос. Макнул кисть в серую краску и начал закрашивать стену. Прямо по старым новостям, по остаткам клея, по всей нашей лживой трехлетней жизни. Краска ложилась густо, скрывая прошлое.
В окно заглянуло солнце, майский дождь прекратился. На асфальте во дворе медленно высыхала лужа у первого подъезда, где под березой серой краской была надпись : «для девятки».