По телевизору шла передача, которую Валентина не собиралась смотреть – просто забыла выключить, вернувшись с репетиции. Она лежала на диване, укрывшись пледом, и рассеянно глядела в экран, где пожилой, но очень живой человек с седыми волосами и смеющимися глазами говорил на безупречном русском с лёгким, едва уловимым акцентом. Бегущая строка внизу сообщала: «Фабио Мастранджело, дирижёр, художественный руководитель Музыкального театра имени Шаляпина».
– Я приехал в Петербург на мастер-класс к Илье Мусину, – рассказывал он ведущей, – И у меня внутри как будто колокольчик зазвенел: живи здесь.
Валентина приподнялась на локте. Что-то в этих словах задело её – то ли интонация, то ли сам факт: человек пересёк Европу, добрался до чужого, холодного города и вдруг понял, что приехал домой.
Ведущая, молодая женщина с аккуратной причёской, листала карточки с вопросами:
– Фабио, я знаю, что ваша мама носила девичью фамилию Руссо. Это правда, что в переводе с итальянского она означает «русский»?
Дирижёр улыбнулся – открыто, по-детски:
– Чистая правда. Я часто шучу, что русское начало было во мне всегда, задолго до переезда. Но есть история ещё удивительнее – про мою сестру. Её зовут Валентина.
Валентина вздрогнула.
– Понимаете, – продолжал он, – мой отец был пианистом и невероятным энтузиастом всего русского – музыки, литературы, даже космоса. Когда Терешкова полетела, папа был так потрясён, что пошёл регистрировать новорождённую дочь и вместо имени Валерия, которое они выбрали с мамой, записал – Валентина. Представляете? Пришёл домой и через домофон сообщил: «Я поменял дочке имя. Теперь у нас Валентина».
Ведущая рассмеялась. Валентина не смеялась. Её собственное имя вдруг прозвучало с экрана как сигнал, как позывной из какой-то другой, параллельной жизни. Её тоже назвали в честь Терешковой. Её родители, жители маленького провинциального города, тоже верили в космос, в прогресс, в то, что их Валентина пробьёт земное притяжение и выйдет на орбиту. А она вместо этого пошла в музыкальную школу. Всю жизнь потратила на скрипку – и вот теперь, в двадцать четыре года, тайком пересаживалась за рояль после оркестровых репетиций, потому что вдруг поняла: её инструмент – не тот.
На экране тем временем дирижёр рассказывал ещё:
– Я в девять лет сам выучил русский алфавит. По энциклопедии. Просто мне нужно было прочитать вот эту книгу – а она была на русском. И никто меня не заставлял, не было учителя. Просто тянуло – иррационально, как магнитом. Потом, много лет спустя, я получил российское гражданство. Для меня это не формальность, я горжусь этим. Моя миссия – это показывать миру красоту русской музыки. Я объездил с оркестром весь мир и везде играю Рахманинова, Чайковского, Прокофьева.
Ведущая что-то спросила про политкорректность, и Мастранджело, неожиданно посерьёзнев, ответил, что политкорректность убивает человечество, потому что заставляет говорить неправду, а русские люди хотя бы искренни в своих чувствах – и именно за это он их любит. Но Валентина уже не слушала. Она встала, подошла к окну и долго смотрела на серый петербургский двор, чувствуя, как в груди что-то сжимается и разжимается одновременно – то ли обида, то ли облегчение.
Ей вспомнилось, как в одиннадцать лет она увидела Петербург по телевизору – документальный фильм о городе, который крутили в районном Доме культуры их родного Киселевска. На экране разводили мосты, подсвеченные закатом, и диктор с бархатным голосом рассказывал про Медного всадника и гранитные берега. Маленькая Валя сидела на скрипучем стуле в душном зале, пахнущем побелкой и старым плюшем, и вдруг поняла: она хочет жить только там. Не в этом унылом шахтёрском городе, где самая красивая архитектура – ДК с облупившейся штукатуркой, а там, где вода, небо и камень складываются в единую музыку.
Прошло тринадцать лет. Теперь она жила в этом городе. Училась в консерватории, играла в оркестре. И была несчастлива.
В тот вечер она, как обычно после репетиции, задержалась в пустом зале. Подождала, пока уйдут последние музыканты, пока стихнут голоса и шаги в фойе, и пересела за рояль. Скрипка осталась лежать в футляре на стуле – как молчаливый укор. Валентина положила руки на клавиши и начала играть Второй концерт Рахманинова – тот самый, который услышала год назад в исполнении старого профессора консерватории и который перевернул всё внутри. Она играла на слух, спотыкаясь, возвращаясь, ища нужные ноты вслепую. Пальцы, привыкшие к скрипичному грифу, казались чужими на рояльной клавиатуре. Но она играла и играла – с тем самым иррациональным упрямством, о котором полчаса назад говорил итальянец по телевизору.
– Фразировка у тебя – пианистическая, – раздался голос из темноты.
Валентина оборвала игру. В дверях стоял Марк Григорьевич, худрук оркестра, – сухой, жёлчный человек с огромными музыкальными ушами и репутацией беспощадного профессионала. Он подошёл медленно, сел на стул возле рояля:
– Ты слышишь горизонталь, а не линию одного голоса. Скрипачи так не играют. Почему не переводишься на фортепиано?
Она покачала головой:
– Поздно. Кому нужна пианистка, которая всю жизнь играла на скрипке? Да и страшно. Как будто всё заново начинать. Поздно уже.
Марк Григорьевич помолчал, потом сказал:
– Знаешь Фабио Мастранджело?
– Итальянец-дирижёр? – встрепенулась она. – Я сегодня как раз передачу про него видела.
– Вот и хорошо. Значит, знаешь, что он приехал в Петербург и выбрал этот город для себя. А ты знаешь, что первоначально он был не дирижёром, а пианистом? Иногда талант проклёвывается сразу в двух местах, но всё же один росток сильнее и побеждает другой.
Валентина молча кивнула. В горле стоял ком.
– Ты сидишь здесь, в Петербурге, в консерватории, у тебя есть руки, слух и вот это, – он постучал пальцем по крышке рояля. – И ты говоришь «поздно»?
Она молчала.
– Он говорит: «Моя миссия – показывать миру красоту русской музыки». Слышишь? А в чём твоя цель? Ответь на этот вопрос – хотя бы сама себе, и тогда ты поймёшь, что поздно, а что нет.
Он встал, оправил пиджак.
– Подумай об этом, Валентина. Музыка каждого из нас ведёт своим путём. Итальянец из Бари стал прекрасным русским дирижёром и возит Рахманинова по всему миру, а киселёвская скрипачка однажды сможет стать блистательной пианисткой.
И вышел, стуча каблуками по пустому фойе.
Валентина долго ещё сидела за роялем. Потом поднялась, выключила свет в зале и пошла домой. В пустой квартире телевизор всё ещё работал. Передача закончилась, шла реклама, но перед глазами у неё стояло лицо дирижёра – его смеющиеся глаза, его руки, которыми он, наверное, дирижирует Рахманинова так, будто сам его написал.
Она подошла к старенькому пианино, снимавшему угол у стены, открыла крышку и положила руки на клавиши. За окном серел петербургский вечер – тот самый, ради которого она когда-то уехала из Киселевска. В воздухе пахло невской водой, как тогда, в детстве, в душном зале с плюшевыми стульями.
И она начала играть. С того самого места, где остановилась в репетиционном зале…