Чемодан собирала три дня. Не потому что много вещей. Потому что варенье. Шесть банок абрикосового, с косточками, как Лёша любил в детстве. Каждую обернула полотенцем, переложила футболками, потрясла. Не звякнуло. Закрыла молнию.
Поезд шёл тридцать два часа. Плацкарт пах варёными яйцами и чужим бельём. Спала мало. Успела продумать всё: как зайду, как обниму, как поставлю банки на стол. Лёша скажет то, что всегда говорил.
- Мам, ну ты даёшь.
Потянется ложкой прямо в банку. Как в девятом классе.
На перроне стоял не Лёша. Стояла Кристина. Она улыбнулась издалека. Помахала рукой. Подошла, взяла мою сумку, ту, что поменьше. Чемодан покатила сама.
- Алексей на работе. Просил встретить. Машина вон там.
В машине пахло ванильным освежителем. На заднем сиденье лежала детская панамка. Внуков у меня нет. Хотела спросить, чья. Кристина включила радио. Вопрос остался в горле.
Квартира оказалась другой. Три года назад здесь стояла старая мебель. На кухне висел календарь с котятами. В коридоре пахло Лёшиными кроссовками. Теперь коридор белый. Узкий и белый, как в поликлинике. На стене три крючка. Ни одного лишнего.
- Вот комната. Бельё свежее. Полотенце на стуле.
Комната маленькая. Раскладной диван, тумбочка, розетка. На тумбочке стакан воды. Точно по центру. Будто выставляли специально.
Поставила чемодан. Вышла на кухню.
Кристина мыла помидоры. Спиной ко мне. Плечи узкие, лопатки острые под майкой, хвост на затылке. Мыла так, будто каждый проверяла на трещину.
- Я варенье привезла. Абрикосовое. Лёша любит.
Она обернулась. Улыбка вежливая и короткая, как чек из магазина.
- Спасибо. Поставьте пока в шкаф, на нижнюю полку. Наверху у нас специи.
Поставьте. Не «поставь», не «давай уберём». Поставьте.
Открыла шкаф. Нижняя полка пустая. Чистая, протёртая. Ждала меня. Специально освобождённая. Как номер в гостинице.
Лёша пришёл к семи. Ключ, потом шаги, потом его голос в коридоре. Он разговаривал с Кристиной. Тихо. Разобрала только «мама» и «устала, наверное». Потом он вошёл.
Сын. Тридцать один год, загорелый, стрижка короткая. На шее родинка, помню с роддома. Обнял. Крепко, быстро. Пахнул новым одеколоном.
- Мам, как доехала? Всё нормально?
- Нормально. Варенье довезла.
Он засмеялся. Ложкой в банку не полез.
Ужинали втроём. Кристина приготовила рыбу на пару и салат без масла. Хлеба на столе не было. Думала, может забыли. Потом увидела хлебницу на подоконнике. Пустую.
Кристина сказала, не поднимая глаз от тарелки:
- Мы хлеб не едим. Но если хотите, завтра куплю.
Если хотите.
После ужина Лёша мыл посуду. Кристина вытирала стол. Я сидела на стуле у окна. Как гостья. Нет, гостей так не сажают. Гостям наливают чай и спрашивают, как дела. Мне никто не налил. Встала, включила чайник сама.
Чайник новый. Стеклянный, с синей подсветкой. Закипел быстро. Нашла кружки в верхнем шкафу, заварку в жестяной банке с надписью на английском. Чай пах бергамотом. Я не люблю бергамот.
В ту ночь лежала на раскладном диване и слушала кондиционер. Гудел ровно, без перерыва. За стеной Лёша и Кристина разговаривали. Голоса неразборчивые, как радио в соседней комнате. Иногда Кристина смеялась. Коротко, негромко. Потом тихо.
Утром встала раньше всех. Вышла на кухню, поставила чайник. Открыла холодильник, достала масло. Решила сделать блины. Муку нашла в контейнере с защёлкой. Яйца лежали в лотке, по одному в ячейке, ровно. Взяла три.
Мука просеялась легко. Тесто вышло гладким. Сковородка нашлась в нижнем ящике. Тяжёлая, чугунная. Хоть что-то знакомое. Первый блин лёг ровно.
Кристина вошла, когда четвёртый уже был на тарелке. Остановилась в дверях. Босая. Без макияжа лицо стало моложе и мягче.
- Вы рано встаёте.
- Привычка.
Она посмотрела на блины. На муку на столе. На сковородку. Что-то в её лице дрогнуло. Но она промолчала. Налила себе воды и ушла в ванную.
Лёша съел пять блинов. Ел быстро, как раньше, макая в варенье. Банку поставила прямо на стол, без блюдца. Он ел ложкой. Абрикосовый сироп стекал по стеклу.
- Мам, вкусно. Как раньше.
Кристина не ела. Пила воду с лимоном и смотрела в телефон.
Днём Лёша ушёл на работу. Кристина осталась дома. Я предложила помочь с уборкой. Она покачала головой:
- Всё уже чисто. Отдыхайте.
Пошла на море. Одна. Пляж в пятнадцати минутах. Песок горячий, вода холодная у ног. Села на полотенце. Просидела два часа, глядя на воду. Рядом женщина кормила ребёнка персиком. Сок тёк по его подбородку. Она вытирала пальцем, не салфеткой. Палец быстрый и нежный одновременно.
Вернулась, а дверь в квартиру заперта на оба замка. Позвонила. Кристина открыла через минуту.
- Ой, простите. Я машинально.
Машинально. Два замка.
Вечером снова сидели втроём. Лёша рассказывал про работу. Кристина резала фрукты. Я слушала и смотрела, как нож входит в яблоко. Ровно. Без лишнего движения. Каждая долька одинаковой толщины.
Лёша спросил:
- Мам, ты на сколько приехала?
Но его глаза на секунду метнулись к Кристине. Поймала этот взгляд. Секунда. Может, меньше.
- Обратный билет на пятнадцатое. Десять дней.
Кристина положила нож. Не резко. Аккуратно, параллельно доске.
- Десять дней это хорошо.
Взяла тарелку с фруктами и понесла в комнату.
Хорошо. Не «здорово», не «отлично». Хорошо. Как оценка, которую ставят, когда не хотят ставить другую.
На третий день зашла на кухню и увидела календарь. Маленький, магнитный, на холодильнике. Раньше его не было. Или не замечала. Пятнадцатое число обведено красным маркером. Рядом буква «Т».
- Т. Такси? Трансфер?
Буква «Т» стояла ровно, без сомнений. Как напоминание: пятнадцатого трансфер.
Стояла перед холодильником и смотрела на эту букву. Красный маркер, аккуратный круг. Пятнадцатое. Мой отъезд. Обведён, подписан, зафиксирован. Как запись к стоматологу.
Рука потянулась к банке с вареньем. Открыла. Абрикосовый запах густой. На секунду показалось, что я дома. Сейчас из коридора выбежит семилетний Лёшка. Шлёпанцы зашаркают по линолеуму. Кто-то крикнет: «Мам, а варенье где?» Но коридор молчал. Белый, чистый, с тремя крючками.
Закрыла банку. Вымыла руки.
На четвёртый день Кристина уехала по делам. Лёша взял выходной. Пошли на море вдвоём. Он нёс мою сумку с полотенцем. Смотрела на его спину и видела то же, что в детстве: лопатки под футболкой, шаг чуть вправо, привычка оглядываться.
- Лёш.
- М?
- Тебе хорошо тут?
Он не ответил сразу. Прошёл пять шагов. Шесть. Потом остановился.
- Хорошо, мам. Правда.
Кивнула.
Сели на пляже. Он молчал. Я молчала. Волны шлёпали по песку. Мимо прошла женщина с мальчиком. Мальчик тащил ведёрко и всё время оборачивался, чтобы убедиться, что мама идёт следом.
- Мам. Кристина… она не со зла. Она так устроена. Ей нужен порядок. Расписание, план. Она не против тебя. Она просто…
Он не договорил. Снял шлёпанец и вытряхнул песок.
- Просто ей нужно знать, когда всё закончится?
Он посмотрел на меня. Родинка на шее стала темнее от загара.
- Нет. Ей нужно знать, что всё идёт как запланировано. Любая перемена, любое «вдруг» для неё как… как стакан, который двигают без спроса.
Стакан. Я вспомнила стакан воды на тумбочке. По центру. Выставленный.
- Я не двигаю ваши стаканы, Лёш.
- Я знаю, мам.
Он сунул ноги в песок. Замолчал. Потом протянул руку и сжал мои пальцы. Коротко, крепко. И отпустил.
Вечером сварила борщ. Не спрашивая. Просто достала свёклу, морковь, картошку и капусту. Кастрюля нашлась большая, литров на пять. Бульон поставила из говядины. Кухня запахла так, как должна пахнуть кухня.
Кристина пришла, когда борщ уже стоял на плите. Зашла, остановилась. Посмотрела на кастрюлю. На разделочную доску, где лежала свекольная шкурка. На каплю бульона на плите.
- Борщ, - сказала я.
Она молчала секунды три. Потом открыла шкаф и достала тарелки. Глубокие. Три штуки.
Ели молча. Лёша съел две тарелки. Кристина доела свою. Не оставила. Не отодвинула. Доела.
После ужина она мыла кастрюлю. Долго. Тёрла губкой стенки, хотя там уже всё было чисто.
- Свекольные пятна сложно отмываются.
- Сода помогает. Насыпать и оставить на полчаса.
Она посмотрела на меня. Впервые за четыре дня посмотрела не мимо, не поверх. Прямо.
- Спасибо.
Одно слово. Но сказано иначе. Не как «спасибо, поставьте на нижнюю полку». Тише и без защёлки в голосе.
На пятый день проснулась и вышла на кухню. Чайник уже стоял горячий. На столе лежал хлеб. Порезанный. Рядом масло и блюдце с вареньем. Абрикосовым.
Кристины нет. На столе записка. Почерк мелкий, ровный.
«Ушла на рынок. Буду к десяти. Чайник горячий, заварка на столе».
Села. Посмотрела на варенье. На хлеб. На записку.
Потом встала и подошла к холодильнику. Календарь висел на месте. Пятнадцатое число обведено красным. Но буквы «Т» рядом уже нет. Кто-то стёр её. Аккуратно, почти незаметно. Кружок красного маркера остался чуть размазанным с правого края.
Налила чай. Намазала хлеб маслом. Сверху положила ложку варенья.
Абрикосы с косточками. Как Лёша любил в детстве. Как варила каждый август. Как везла через всю страну в чемодане, обёрнутые полотенцами.
За окном кричали чайки. Солнце лежало на столе жёлтым квадратом. Чай пах бергамотом. Сделала глоток.
Бергамот. Не так уж плохо, если привыкнуть.