Но так ничего и не сказал, только густо покраснел.
Я подошла к окну. Егор загружал ящик в багажник в другой машины. Авто выглядело новеньким. Значит, деньги есть. Значит, старую машину просил не от нужды.
Вдруг дочка подошла и протянула мне телефон.
– Посмотри, мам.
На экране была фотография из социальной сети. Какое-то кафе, увитое цветами, гирлянды, шарики. Открытие. На переднем плане Егор в брендовом фартуке из грубого холста, перекинутом через плечо. Рядом женщина, стройная, вытянутая, в яркой кофте, курносая, с веснушками на носу. Оба улыбаются. Дата публикации – через неделю после его ухода.
Получается, он ушел в четверг с запиской «так лучше для всех», а через неделю уже фотографировался на открытии чужого кафе с чужой женщиной? И лицо у него было такое довольное и счастливое...
Полинка убрала телефон, молча ушла в свою комнату и прикрыла дверь, тихо, без звука, будто боялась что-нибудь разбить. Говорить тут было нечего, все понятно.
***
Теперь проходя мимо цветочного ларька у рынка, я не вспоминала о муже. И твердо решила, надо что - то менять. А лучше сделать то, что муж раньше не разрешал.
В один из дней я зашла в автошколу и записалась на курсы.
***
Время шло своим чередом.
Первая зима была самой тяжелой: батарея в детской грела еле-еле, сантехник из управляющей компании приходил дважды и оба раза разводил руками. Я спала в свитере, Полинке отдала электрический обогреватель.
Вторая зима прошла ровнее, я получила премию за открытый урок, починила батарею за свой счет, купила Полинке нормальный рюкзак вместо драного. Третья зима оказалась почти нормальной.
Полинка окончила школу, сдала экзамены и уехала в Тверь, поступила в педагогический. Пошла по моим стопам, хотя я ее отговаривала.
– Мам, не начинай, – сказала она. – Я уже взрослая, мне решать.
И была права, конечно.
Я осталась в двушке одна. Жить одной оказалось не так страшно. Приоделась, приобулась. Стала покупать себе косметику подороже, стала выглядеть лучше.
И вот в апреле, когда снег уже стаял, а деревья еще стояли голые и мокрые, я как-то вышла из школы после педсовета, усталая, с папкой документов под мышкой, и увидела его.
Егор сидел на лавочке у школьных ворот.
Было очевидно, что он не случайно проходил мимо, не заглянул по дороге, а целенаправленно сидел и ждал. Руки в карманах, воротник поднят, нога притоптывает. Так он делал, когда нервничал.
Он изменился. Похудел, осунулся, залысины стали заметнее. Куртка, та с искусственным мехом, выглядела несвежей, вытертой на локтях. Одеколоном на этот раз не пахло.
– Рит, – сказал он и встал. – Мы можем поговорить?
Я могла пройти мимо. Могла сказать «нет». Но привычка выслушивать, профессиональная, вбитая годами, – штука коварная.
– Только недолго, – ответила я машинально. – Мне домой надо.
Мы зашли в маленькое кафе через дорогу с пластиковыми стульями.Взяли кофе из автомата. Егор заказал два стакана, хотя я не просила. Поставил передо мной, сел, наклонил голову привычным жестом, который когда-то казался мне вниманием с его стороны.
– Рит, у меня все плохо, – начал он. – Кафе закрылось. Люба...
Он запнулся на имени, быстро посмотрел мне в лицо и отвел глаза.
– Люба ушла. Деньги кончились. Съемную квартиру пришлось освободить, потому что платить нечем. В общем, жить мне негде.
Он замолчал, подождал, пока я что-нибудь скажу, но я молчала. Тогда он продолжил тише, с нажимом, подавшись вперед:
– Рит, я тебя прошу, пусти меня на время. Месяц, два, пока я встану на ноги. Я работу найду, буду помогать. С Полинкой хочу наладить общение. Мы же все-таки... Ну, семья. Столько лет прожили. Неужели все это теперь в мусор выкинуть?
Он произнес слово «семья» с ужасной интонацией, будто доставал из шкафа старый пиджак, который давно перестал носить, но выбросить жалко.
– А расскажи-ка мне про Любу, – неожиданно для себя выдала я.
Не знаю, почему именно это.
Егор замялся. Провел ладонью по затылку. Заговорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое.
– Она... Ну, заказывала у меня букеты для ресторана. Мы начали общаться. Она предложила открыть кафе, у нее были связи, помещение, деньги. Я должен был заниматься оформлением, декором, цветами... Она вложила деньги, я – свои силы. Я думал, все получится. Думал, через пару лет буду нормально зарабатывать, смогу и вам помогать, и...
– И нам помогать, – повторила я. – Из кафе, которое ты открыл с другой женщиной.
Он сглотнул. Покрутил стакан на столе. За окном проехал автобус, стекла задрожали.
– Когда? – спросила я.
– Что – когда?
– Когда вы спелись с ней окончательно?
Он отвел глаза. Я ждала, как жду, когда ученик соберется с духом и скажет правду, потому что врать уже бессмысленно.
– Ну... аренду подписали... до того, как я... В общем, до записки.
До записки.
Я сидела и смотрела на него. Лицо у меня, наверное, ничего не выражало, обычное учительское лицо, привыкшее к контролю. Но пальцы под столом скребли шов на юбке, мелко, быстро, сами по себе.
До записки. Значит, он мне врал и изменял задолго до того как ушел.
И да, ему не было плохо с нами. Но ему предложили условия лучше, и он ушел. Взвесил, прикинул и написал записку аккуратным почерком.
– Егор, – сказала я тихим голосом. – Ты написал «так лучше для всех». Для кого для всех? Все время хотела задать тебе этот вопрос.
– Рит, ну зачем ты начинаешь...
Он молчал. Покрутил стакан еще раз. Кофе расплескался на пластиковый стол.
Я открыла кошелек. За проездным лежала та записка, потертая на сгибах, с чернилами, побледневшими от времени. Я вынула ее, развернула и положила на стол рядом с его стаканом.
«Прости, так лучше для всех».
– Прости, Егор, но не смей ко мне приближаться, – сказала я. – Так лучше для всех.
Я встала и вышла из кафе. Не оглядываясь. Пластиковый стул качнулся.
Уже на улице я поняла, что забыла надеть перчатки, руки начали мерзнуть, ветер гнал по тротуару прошлогодние листья. Я засунула руки в карманы пальто, нащупала там монетку, фантик от конфеты.
На улице было прохладно и сыро, апрель в Дмитрове всегда такой, межсезонье, ни зима, ни весна. Я шла по тротуару, и первые шагов двадцать ноги не слушались, будто отсидела их. Потом прошло. Я расправила плечи, перехватила папку поудобнее и пошла нормально.
Мимо школьного забора, мимо остановки, мимо благотворительного контейнера, в который полгода назад сдала старый пуховик.
Ладони горели изнутри, будто я долго несла что-то тяжелое и наконец поставила на землю.
***
Когда лето перевалило за июнь и покатилось к августу, я узнала еще кое-что.
Оказывается Люба уехала, никому не сказав куда. Кафе закрылось еще зимой из -за долгов. Егор перебрался к матери в Кашин, устроился сторожем на овощную базу. Звонил Полине, но она не брала трубку. Писал сообщения – она читала, но не отвечала.
Я ей не запрещала, не подталкивала, не тянула ни в какую сторону. Она взрослая, ей и решать. Но однажды Полинка позвонила сама и спросила:
– Мам, ты жалеешь, что не пустила отца?
– Нет, – сказала я.
И это было правдой.
Осенью я купила на рынке астры, рыжие, лохматые, пахнущие землей и холодом, выкинула старую банку и купила вместо нее красивую вазу. Астры простояли неделю, потом засохли. Теперь я покупала цветы сама, нечасто, не каждую неделю, а когда хотелось. Когда казалось, что кухне чего-то не хватает. Я ни о чем жалею, правильно, что я его не пустила обратно.