Записку я нашла на кухонном столе, придавленную солонкой, написанную ровным, аккуратным почерком. Будто муж не прощался, а заполнял бланк на почте.
«Прости, так лучше для всех».
Кастрюля с супом еще булькала на плите, Полинка делала уроки в комнате, а Егора уже не было ни в коридоре, ни в моей жизни.
Мы жили в Дмитрове, в двушке на третьем этаже с видом на котельную. Квартира была моя, родительская, с кривой плиткой в ванной, которую муж сам клал в первый год брака и с тех пор каждый раз обещал переделать. Я работала учительницей начальных классов в школе через дорогу, Егор держал цветочную точку на рынке.
Флорист, надо сказать, он был неплохой, руки у него вообще были хорошие, ловкие, букеты собирал так, что даже продавщицы из соседних рядов заказывали ему на дни рождения. Зарабатывал, конечно, немного, но цветы домой таскал. Те, что не продались к вечеру, слегка подвявшие.
Он ставил их в банку на кухне, и я привыкла, что у нас всегда пахнет то лилиями, то хризантемами, в зависимости от сезона.
Такие мужчины, как Егор, обычно нравятся всем, а достаются одной. И та потом не знает, радоваться или плакать.
Когда слушал – наклонял голову набок, смотрел внимательно, и казалось, что ему правда важно каждое твое слово. Это обманчивое впечатление стоило мне, как выяснилось, восемнадцати лет самообмана.
***
Жили мы, по правде сказать, небогато, но спокойно. Я получала учительскую зарплату, смешную, если считать по часам, и терпимую, если не считать вообще. Егор приносил с рынка по-разному, перед праздниками больше, летом меньше. Полинка ходила в школу, на волейбол, по выходным мы втроем ездили за продуктами и набирали полную тележку.
Обычная жизнь, обычный быт, я стирала его рубашки, он чинил что-то, я проверяла тетрадки до полуночи, он смотрел футбол. Мне казалось, что так будет всегда, и даже не представляла, что может быть иначе.
***
После ухода Егора банка без цветов на кухне опустела. Я вымыла ее, убрала в шкаф и больше не доставала. Записку сложила вчетверо и сунула в кошелек за проездной, не знаю зачем.
Может, чтобы помнить. Может, чтобы когда-нибудь спросить: для кого именно стало лучше?
Тогда я еще верила, что ему было плохо. Что он мучился. Что записка – это крик души. И только потом поняла, что крик души выглядит иначе.
***
Первый звонок от него раздался через полгода, в октябре, когда я возвращалась из школы в старом пуховике, потому что на новый не было денег. За эти полгода я научилась жить заново, не в каком-то красивом смысле, а в самом буквальном. Научилась сама менять лампочку в ванной, стоя на табуретке.
Научилась прочищать засор вантузом, потому что сантехник мог зайти только через неделю, а раковина забилась сейчас.
Научилась экономить так, что бутерброд с колбасой делила пополам – половину на завтрак, половину в пакетик на обед. В учительской коллеги видели этот пакетик, но никто не комментировал.
Полинка первое время ждала, что Егор вернется. Спрашивала, звонила ему сама, он не брал трубку или говорил что-то неразборчивое, короткое. К сентябрю она перестала звонить.
– Рит, привет, – Егор говорил таким голосом, словно мы расстались вчера и по-хорошему. – Как Полинка?
Полинка, между прочим, перестала ходить на секцию по волейболу, потому что кроссовки развалились, а новые я обещала купить только к ноябрю. Если классное руководство оплатят. Но этого я ему рассказывать не стала.
– Нормально, а что случилось?
– Слушай, тут такое дело... Машина ведь на тебя оформлена, помнишь? Мне бы доверенность. Или лучше переоформить ее на меня. Тебе она все равно без надобности, ты же не водишь.
Машина – старый «Логан», пыльно-серый, с царапиной на левом крыле. Егор купил его когда-то для развозки цветов, но оформил на меня, что-то там было с налогами, я уже не помнила. После его ухода «Логан» стоял во дворе, покрывался листьями, потом снегом, потом снова листьями.
– Егор, а тебе она зачем? – спросила я.
– Рит, для работы нужна. Я тут кое-что начал еще... Ну, неважно. Просто машина нужна позарез.
– Ты же жил как-то до этого без нее. Жил? И вообще машину я продам, – озвучила я свою внезапную мысль, хотя внутри потряхивало. – Нам с Полиной обувь нужна и еще много чего. Ты же своей дочери не помогаешь!
Он помолчал. Я слышала, как он подбирает слова, примеряется, ищет, чем бы еще надавить.
– Ладно, – бросил наконец. – Я понял, какая ты.
И повесил трубку. Без «пока», без «передай Полинке привет». Просто отключил звонок и все.
Я зашла в подъезд, поднялась на третий этаж и прислонилась к стене рядом с дверью. Постояла, подышала. За стеной у соседки Тамары работал телевизор, но сквозь стену я разобрала не программу, а голос самой Тамары.
Она говорила кому-то по телефону, громко, как все глуховатые люди:
– Ушел к молодой. Нелюдь, а не человек...
Я отошла от стены. Откуда она знает?
Но думать об этом я тогда не хотела, отмахнулась, мало ли что Тамара болтает, у нее каждый второй сосед – злодей.
Зашла в квартиру. Полинка сидела на кухне, грызла яблоко, учебник по алгебре лежал раскрытый, но больше для вида.
– С кем говорила у подъезда? Я из окна видела, – спросила она, не поднимая глаз.
– Да так, по работе, – соврала я и пошла ставить чайник.
Вечером, когда Полинка уснула, я достала из кошелька ту записку. Развернула. «Прости, так лучше для всех». Я убрала ее обратно, выключила свет и легла.
Мысли в голове снова закрутились всякие. И подумала, может, он и правда ушел не от хорошей жизни. Может, ему было плохо с нами, с моими тетрадками, с Полинкиными кроссовками, с этой кривой плиткой в ванной. Может, записка – это честный поступок? По крайней мере, честнее, чем делать вид, что у тебя все хорошо и тебя все устраивает...
***
«Логан» я продала через знакомую, получила немного, но хватило на Полинкину куртку, ботинки, и заначку.
Егор позвонил еще раз узнать, почем продала.
Я сказала сумму. Он хмыкнул:
– Могла бы и дороже продать.
И я подумала, что раньше меня бы это задело, а сейчас как-то все равно. Будто подвинули мебель в комнате на пару сантиметров, вроде все то же самое, а чувствуешь себя иначе.
***
Егор приехал забирать вещи в феврале, когда снег лежал грязными горами вдоль тротуаров, а от дороги несло реагентами. Я как раз вернулась из школы, разбирала сумку с тетрадями – контрольная по русскому, тридцать работ. Я обещала детям проверить к утру.
Он не позвонил заранее. Просто нажал кнопку домофона, и Полинка открыла, я услышала из кухни ее голос, короткое «да?», потом тишину, потом щелчок замка.
Егор вошел деловито, с пакетами, даже не разулся. На нем была новая куртка, недешевая, с воротником из какого-то искусственного меха. Пахло от него одеколоном, хотя раньше он никогда не душился и считал это глупостью.
– Рит, я тут за инструментами, – сказал он. – И перфоратор мой заберу, и шуруповерт. И ящик из кладовки.
Инструменты. Перфоратор, с которым он когда-то повесил карниз в детской, криво. Шуруповерт, которым собирал Полинке стол для уроков, дешевый, но она была счастлива. Ящик из кладовки, тяжелый, деревянный, со всякой мелочью: сверла, биты, уровень, рулетка.
Еще ему понадобилась мультиварка, которую мы покупали вместе на распродаже, и электрочайник, новый, подаренный мне на день рождения его же матерью.
– Мультиварка – моя, – сказал он, заметив мой взгляд. – Я за нее платил.
– Мы вместе покупали вообще-то, – сказала я.
– А ты вообще машину продала и все деньги себе оставила, так что...
– Ладно, забирай, - я почувствовала укол совести.
Он прошел в кладовку, начал грохотать ящиками. Потом – на кухню, сгреб мультиварку, отсоединил чайник.
Полинка стояла в коридоре, прижав школьный рюкзак к животу, смотрела на отца, не двигалась, не моргала.
– Полинк, ты подросла, – бросил он через плечо, вытаскивая ящик.
И тут он выпрямился, поставил ящик, посмотрел на дочь с тем наклоном головы, с вниманием, которое ничего не стоило, и произнес:
– Ты же понимаешь, что папа уехал, чтобы вам было лучше? Мама тебе объясняла, да?
Полинка перевела взгляд на меня. Я видела, как у нее побелел кончик носа, она всегда бледнела от злости, а не краснела, как другие дети.
– Мама ничего не объясняла, – выдавила из себя Полинка каким-то чужим голосом.
Егор повернулся ко мне.
– Ну вот видишь, Рит. Надо было с ребенком поговорить. Объяснить.
– Полина не маленькая, Егор. Ей не нужны объяснения, ей нужен отец, который не врет. Так что забирай инструменты и больше не рассказывай чушь, что ушел ради нас...
Он ничего не ответил. Подхватил ящик, сунул перфоратор в пакет и пошел к двери. Полинка посторонилась, чтобы он прошел. На пороге Егор обернулся, будто хотел что-то сказать и даже открыл рот. продолжение (бесплатное)