После развода у него не осталось ничего, кроме работы, в которую никто не верил. Днём - чужая комната, вечером - ресторан, между ними - папка с рок-оперой, которую все называли "слишком большой", "слишком дорогой" и "не ко времени".
Но иногда судьба поворачивается к человеку лицом в одном узком театральном коридоре.
ЧАСТЬ 2. Когда в его музыку наконец кто-то поверил
Роман просыпался теперь без детского плача.
И это оказалось самым тяжёлым. Не чужой диван у Кости, не тесная комната, не скрипучий стол, а именно тишина по утрам. Дом, которым он так долго тяготился, оказался нужен ему сильнее, чем он понял, пока не вышел из него с двумя пакетами и гитарой. Роман сильно скучал по сыну и Тане.
У Кости всегда было полутемно. Плотные шторы, запах кофе, на спинке стула его рубашка, на столе - папка с клавиром, рядом листок с отпечатком детской ручки, который случайно оказался в его нотах. Роман носил этот листок с собой, как будто он мог удержать связь между двумя жизнями.
Он вставал рано, ставил чайник, раскладывал листы и перечитывал сцену суда. Вычёркивал строчку, возвращал её обратно, снова правил. За окном шёл обычный день, а он всё сидел между прошлым и тем, что ещё никак не называлось.
Костя не лез в душу. За это Роман был ему особенно благодарен.
– Ты только листы не забудь, если уйдёшь, - бросал тот из прихожей.
– Не забуду.
– И поешь.
Костя кивал, понимая, что, скорее всего, не поест, и уходил.
Деньги приходилось собирать по кускам. Ресторан он не бросил. Наоборот, взял ещё несколько вечеров. Теперь надо было помогать Татьяне и сыну уже из другой жизни. Без права сослаться на усталость или на то, что самому тяжело.
Он играл в тех же залах, под тем же жёлтым светом. И только теперь, когда очередной подвыпивший гость хлопал его по плечу и требовал "что-нибудь знакомое", Роман ещё острее чувствовал, как далеко всё это от того, что живёт в его папке.
К Татьяне он приезжал днём, когда мог. Привозил деньги, лекарства, иногда продукты, иногда просто себя.
Однажды сын увидел его, неуклюже дошёл через комнату и уткнулся лбом ему в колено. Роман присел, взял его на руки, прижал к себе.
Из кухни вышла Алла Сергеевна с полотенцем в руках.
– Ты бы хоть днём почаще приходил, а не между заработками.
Татьяна сразу подняла голову.
– Мам!
И этого хватило, чтобы на сегодня она замолчала.
Роман посидел на полу, покатал сыну машину, поцеловал его в макушку и ушёл. На лестнице долго стоял, не решаясь спуститься.
Потом тетрадь стала его единственным упрямством и единственным порядком.
Он дописал "Жанну" в конце следующей весны. В тот день дождь стучал по подоконнику без остановки, Костя уехал, квартира впервые была полностью его, и Роман перечитал финальный монолог, поправил одну строчку и отодвинулся от стола.
Всё.
Не триумф. Не восторг. Только странная тишина.
Три года теперь лежали в этой папке не обрывками и не обещанием, а законченным произведением. Он провёл пальцем по титульному листу и вдруг понял, что больше всего на свете хочет сейчас показать её Татьяне.
Не продюсеру. Не знакомому композитору. Именно ей.
Но не пошёл.
Потому что есть вещи, которые поздно предъявлять, как доказательство своей правоты.
С этой папкой он и начал ходить по кабинетам.
Сначала с осторожной надеждой. Потом с привычной неловкостью. Потом с усталостью.
Стеклянные двери, коридоры, кофейные автоматы, вежливые секретари, одинаковые улыбки и фразы, после которых долго идёшь по улице и не понимаешь, в какой именно момент с тобой попрощались окончательно.
– Исторический материал тяжёлый.
– Музыка сильная, но слишком большая.
– Это дорого ставить.
– Сейчас не время для такого.
– Может, сделать камерную версию?
Камерную он не хотел. Не из гордости. Просто тогда "Жанна" переставала быть собой. В ней были площадь, хор, суд, толпа, огонь. Не ради эффектности. Просто иначе вся история теряла воздух.
Однажды ему почти поверили.
Его позвали на вторую встречу, он даже вышел из метро с редким чувством, будто жизнь наконец перестала его отталкивать. Но в кабинете человек, избегая взгляда, заговорил о сокращении сметы, переделке либретто и модном запросе на "больше личного, меньше истории".
Роман слушал, как будто у него из рук аккуратно вытаскивают стержень его рок-оперы.
– Я не могу так переделать, - сказал он.
Мужчина развёл руками.
– Тогда мы не взлетим.
Роман закрыл папку.
– Тогда не взлетим.
На улице он долго стоял под моросящим дождём, не прячась. Не от злости. От усталости.
Полтора года шли именно так. Отказы, подработки, поездки, вежливые разговоры, после которых только сильнее хотелось молчать. И всё же он не бросал.
По вечерам, уже после ресторана, Роман садился на край дивана и тихо перебирал на гитаре тему Жанны. Не всю. Только самую простую линию. Такую, которую пальцы помнили даже в темноте. В эти минуты музыка была уже не дорогой к успеху, а способом остаться собой.
С Татьяной они виделись редко, но ровно. Без скандалов. Без лишней теплоты. Как люди, которые слишком много пережили вместе, чтобы стать чужими.
Однажды они встретились во дворе. Сын бегал вокруг с пластиковой лопаткой, Татьяна кутала ему шею шарфом, который всё время сползал.
– Ты похудел, - сказала она.
– Работа.
– Ты всегда так отвечаешь.
Он слабо улыбнулся.
– А ты устала.
– Я тоже всегда так выгляжу.
На секунду им обоим стало легче. Сын подбежал к Роману, схватил его за палец и потащил к сугробу, который ему срочно нужно было показать. Роман пошёл за ним.
Потом Татьяна вдруг спросила:
– Как опера?
Он удивился, что она заговорила об этом первой.
– Готова.
Она кивнула.
– И что теперь?
– Ношу, показываю...
– Понятно.
Помолчала и добавила почти по-старому:
– Не мёрзни. У тебя руки ледяные.
Вечером он вспоминал именно эту фразу.
Случай с Евой произошёл в день, когда он меньше всего ждал перемен.
Он пришёл в театр не к главному. К человеку "чуть ниже", который обещал показать материал тем, кто "смотрит крупные формы". Ждать пришлось долго. Уже по одному этому Роман понимал: встреча, скорее всего, будет либо короткой, либо пустой.
В театре пахло пылью, старым деревом и перегретыми лампами. За стеной кто-то распевался. Из дальнего зала доносилась оркестровая настройка.
Роман держал папку у груди и машинально отбивал пальцами по картону ритм из второй сцены "Жанны".
Дверь из служебной части открылась. Из неё вышла женщина в тёмно-синем пальто, с папкой под мышкой и телефоном у уха. Она шла быстро, но вдруг остановилась и посмотрела на него.
– Это из вашего?
Он убрал руку.
– Простите?
– Ритм. Вы только что отбивали фразу. Это не из репертуара театра.
Роман чуть сильнее сжал папку.
– Из моего.
Она подошла ближе. Свет из окна упал ей на лицо. Светлые волосы были собраны небрежно, как у людей, которым важнее дело, чем зеркало.
– Что у вас?
– Рок-опера.
– Название?
– "Жанна. Огонь над Руаном".
Она не улыбнулась. И это почему-то сразу внушило больше доверия, чем вежливая восторженность.
– Вы автор?
– Да.
– Оставляли здесь раньше?
– Не здесь.
Она посмотрела на папку.
– Покажете синопсис?
В такие минуты Роман всегда чувствовал одно и то же: будто с него требуют не листы, а что-то более уязвимое.
– У вас сейчас встреча? - спросила она.
– Формально да.
– Формально, - повторила она и едва заметно усмехнулась. Потом протянула руку. - Ева.
– Роман.
– Дайте.
Он замешкался.
Ева спокойно добавила:
– Если вещь живая, её взглядом не испортят.
Почему-то именно после этой фразы он решился. Достал синопсис, потом и клавир.
Ева взяла листы обеими руками.
– Мне это нужно на ночь.
– На ночь?
– Да.
– Я обычно не оставляю.
– Обычно я не прошу.
Она сказала это без нажима. Просто как факт.
Роман кивнул.
– Хорошо.
– Завтра в одиннадцать. Здесь. Если не придёте, я обижусь.
– Приду.
Она отошла к окну и начала читать прямо стоя. Не из вежливости. По-настоящему.
Коридор жил своей жизнью. Кто-то прошёл с рулоном ткани, мальчишка из хора пронёс бутылку воды, где-то хлопнула дверь. Роман успел подумать, что лучше бы уйти, чтобы не выглядеть жалко. Но не ушёл.
Ева дочитала синопсис, перевернула ещё несколько страниц, остановилась на сцене суда и подняла глаза.
– Это вы сами писали либретто?
– Да.
– И музыку тоже?
– Да.
– И никто не взял?
Вопрос прозвучал не с жалостью, а с холодным удивлением.
– Пока нет.
Ева ещё раз посмотрела на титульный лист.
– Здесь не музей. Здесь человек.
Потом закрыла папку осторожно, будто вещь уже стала для неё важной.
– Завтра, - повторила она и ушла в служебный коридор.
Роман остался у афиш с пустыми руками.
Вечером он играл в ресторане и всё время видел перед собой, как Ева читает у окна и не моргает на сильных местах. Один раз даже сбился в аккордах. Никто не заметил, кроме него.
На следующий день он пришёл раньше.
Ева уже сидела в маленьком служебном кабинете. Рядом лежала его папка с жёлтыми закладками на полях.
– Вы пришли, - сказала она так, будто это тоже было проверкой.
– Пришёл.
– Садитесь.
Он сел напротив.
В кабинете пахло бумагой, чаем и чем-то цитрусовым. На подоконнике стояла сухая ветка в бутылке. Ева коснулась ладонью титульного листа.
– Это большая вещь.
Роман ничего не сказал. Он слишком много раз слышал вступления, после которых обязательно шло "но".
Ева это почувствовала.
– Нет, сейчас без "но". Это действительно большая вещь. И её нельзя сузить до формата "трое на малой сцене с гитарой". Тогда она умрёт.
Он впервые за долгое время выдохнул по-настоящему.
– Мне именно это и предлагали.
– Конечно. Все хотят безопасно. А это небезопасная история. Её либо ставить честно, либо не трогать.
Она открыла одну из закладок.
– Вот здесь. Где Жанна ещё не осуждена, но уже понимает, что останется одна. Это написал человек, который знает цену позднему признанию.
Роман смотрел на неё и боялся поверить.
– Я хочу показать это Борису Лаврову, - сказала Ева.
Имя он знал. Все знали.
– Зачем вам это? - спросил он.
Ева подняла глаза.
– Потому что я давно не читала ничего, за что захотелось бы вступиться сразу. И потому что такие вещи нельзя оставлять в ящике.
В тот день он вышел из театра другим шагом.
Ничего ещё не произошло. Не были подписаны бумаги. Не нашлась сцена. Но в его жизни впервые появился человек, который говорил о "Жанне" не как о тяжёлом материале, а как о произведении, у которого есть право на жизнь.
Вечером он позвонил Татьяне.
Она ответила не сразу.
– Да.
– Я ненадолго. Просто хотел сказать… кажется, появился шанс.
В трубке стало тихо.
– Настоящий? - спросила она.
– Не знаю. Но похоже.
Татьяна помолчала.
– Хорошо. Пусть у тебя всё получится!
Он хотел сказать ей что-то большее, но смог только:
– Спасибо.
И в ту ночь впервые за долгое время уснул до рассвета.
Читайте следующую часть здесь: