– Эрмитаж переоценён, – сказала мне реставратор Татьяна Семёновна в пермском хранилище, разглядывая деревянного апостола с отколотым носом. Я обиделась за Питер, но через два года и восемь музеев поняла: она была права.
В Эрмитаже я была пять раз. Первый – со школьной экскурсией. Потом дважды по работе и ещё дважды просто так. И каждый раз я выходила оттуда уставшая, но не пронзённая.
Картины, золото, толпы. Очень красиво. Это всё, что я могла из себя выдавить, когда муж спрашивал: «Ну как?»
Два года назад я решила, что дело не в Эрмитаже. Дело во мне: я разучилась удивляться. И поставила себе задачу – объездить восемь музеев России, о которых пишут в десять раз меньше, и проверить, осталось ли во мне что-то живое.
В одном из них смотрительница потом подошла спросить, всё ли со мной в порядке. Я простояла перед одной фреской тридцать минут и не услышала, как она ко мне приблизилась.
Перехожу к списку. По возрастанию степени потрясения.
8. Дом-музей Васнецова в Москве
Терем в переулке Васнецова. Виктор Михайлович построил его сам. Дубовые лестницы, изразцовая печь, мастерская под крышей с огромным окном на север. В углу – «Спящая царевна», недописанная: художник умер раньше, чем закончил.
Я пришла туда после ВДНХ, ноги гудели, хотела просто посидеть. Села на лавочку напротив печи, и ко мне подсела смотрительница лет шестидесяти.
– Васнецов сам мебель проектировал, – сказала она. – Стол вон тот. Дочь ему говорила: папа, заказным дешевле. А он отвечал: дочь, я художник или нет.
Это и есть весь Васнецов. И весь дом. Уютнее, чем в Эрмитаже, в десять раз.
7. Музей подводной лодки Б-413 в Калининграде
Настоящая дизельная лодка проекта 641, спущенная на воду в шестидесятых. Стоит у причала Музея Мирового океана, можно зайти внутрь. И вот тут начинается.
Я пролезла через люк и поняла: моя кухня вдвое больше центрального отсека, где жили девять матросов. Койки в три яруса, между ними сантиметров пятнадцать. Туалет за занавеской.
– На сколько они выходили? – спросила я у гида.
– Боевая служба – почти три месяца, – ответил он. – Без всплытия.
Три месяца. В этом железном гробу. С девятью людьми. Я вышла оттуда другой, не побоюсь этого слова.
6. Кижи
Я ехала в Кижи скептически. Думала, открыточная картинка для туристов. Преображенская церковь без единого гвоздя – ну, видела в учебнике.
Карелия меня перестроила. Когда теплоход подходит к острову, церковь вырастает из воды. Двадцать два купола, серое осиновое серебро. Я стояла на палубе, и мне было неловко за свой скептицизм.
Сама церковь сейчас на реставрации, но иконостас разместили в часовне рядом, и его можно увидеть полностью. Я смотрела и думала: люди в восемнадцатом веке делали это руками. В деревне. Без проекта в современном смысле слова.
5. Кунсткамера в Санкт-Петербурге
Да, Эрмитажу почти через дорогу. Да, у всех ассоциация: банки с уродцами. Это самая глупая ассоциация в моей жизни.
Готторпский глобус. Он стоит на верхнем этаже, и я не понимала, зачем туда подниматься, пока не поднялась. По сути это первый планетарий. Внутри глобуса – скамейка для нескольких человек, ты садишься, и над тобой звёздное небо, как его представляли в семнадцатом веке.
Дочь, которая пошла со мной из чувства долга, после Готторпского глобуса бегала по этажам сама и тянула меня за рукав:
– Мам, тут ещё китайские маски, ты обязана.
Эрмитаж и Кунсткамера расположены в пяти минутах ходьбы. В Кунсткамеру стояла очередь длиннее.
4. Музей-квартира Булгакова на Большой Садовой, 10
Та самая «нехорошая квартира». Пятый этаж, лестница исписана цитатами поклонников. Я поднималась и читала: «Рукописи не горят», «Аннушка уже разлила масло», и где-то на третьем – «Боря, я тебя люблю, прости».
В квартире – мебель того времени, печатная машинка, кот Бегемот в виде огромной чёрной плюшевой игрушки на стуле. Висит фотография Булгакова, и под стеклом – строка из его письма: о том, как он боялся остаться неизданным.
Я вышла на улицу и три минуты не могла говорить. Муж потом спросил:
– Что было?
– Ничего особенного, – ответила я.
Это была неправда.
3. Музей вечной мерзлоты в Игарке
В Игарке я оказалась случайно – у мужа была командировка, я увязалась. Музей вечной мерзлоты – единственный в мире. Внутри подземной галереи температура минусовая круглый год.
Там хранятся документы и фотографии экспедиций тридцатых-сороковых годов. Подлинники. Они не портятся, потому что не оттаивают никогда.
Я спустилась в галерею в феврале. Снаружи было около минус тридцати восьми, внутри – минус четыре, и мне показалось почти тепло. Я погладила стену и почувствовала под ладонью лёд. Не камень. Не покрытие. Чистый, плотный лёд возрастом в тысячи лет.
Эрмитаж устроен сложнее. Игарка устроена страшнее. И я не знаю, что из этого важнее для человека.
2. Пермская художественная галерея – пермские боги
Та самая Пермь, та самая Татьяна Семёновна. Деревянная скульптура восемнадцатого и девятнадцатого веков, спасённая по сёлам Прикамья экспедициями двадцатых годов.
Это не иконы. Это объёмные фигуры Христа, Николая Угодника, апостолов, ангелов. Лица – местные. Глаза – с прищуром. Один Христос сидит, подперев щёку рукой, и выглядит уставшим, как мужик с дальней деревни после страды.
– Их прятали по чердакам, когда из епархии приезжали, – рассказывала мне Татьяна Семёновна. – Объёмную скульптуру в храме официально не одобряли, считали почти что идолом. А люди всё равно делали. Им нужен был бог, на которого можно посмотреть в глаза.
Я смотрела на этого уставшего Христа и думала: вот в чём дело. Мне тоже нужен был бог, на которого можно посмотреть в глаза. А не золотая рама в Эрмитаже.
1. Музей фресок Дионисия в Ферапонтово
Здесь я и застряла на тридцать минут.
Собор Рождества Богородицы в селе Ферапонтово, Вологодская область. Расписан в самом начале шестнадцатого века Дионисием с сыновьями за несколько недель. Краски – местные минералы. Они не выцвели за пятьсот лет.
Я зашла в собор, посмотрела вверх и осталась на месте. Не из религиозного восторга. Из чисто физической невозможности отвести глаза.
Подошла смотрительница.
– Девушка, у вас всё хорошо?
– Да, – сказала я. – Я просто смотрю.
– Хорошо смотрите, – ответила она и отошла.
Когда я вышла наружу, у меня дрожали ноги. Не от усталости. От чего-то другого. Я не нашла этому названия и не ищу.
Дионисий, говорят, считал, что краски ему подсказывают. Я в первый раз поверила, что это может быть правдой.
***
Через месяц после Ферапонтово я снова поехала в Эрмитаж. Шестой раз.
И знаете что? Он впервые меня тронул. Я постояла перед «Возвращением блудного сына» Рембрандта минут пятнадцать. Не потому, что вдруг проснулась. А потому, что Дионисий, Татьяна Семёновна и подводная лодка Б-413 научили меня смотреть медленно.
Эрмитаж не виноват, что он большой. Это я была быстрая. Восемь маленьких музеев меня замедлили. И теперь даже Эрмитаж работает.
А вы хоть раз постояли в музее перед одним экспонатом так долго, что подошла смотрительница спросить, всё ли в порядке? Перед чем именно это случилось?