Договор аренды лежал в ящике кухонного стола – там, где раньше хранились пакеты с крупой и старые батарейки. Я перечитывала его уже третий раз за утро.
Квартиранты – молодая пара из соседнего города, он работал мастером по ремонту стиральных машин, она сидела с их полуторагодовалой дочкой, – платили пятнадцать тысяч в месяц. Исправно, без задержек. Договор был составлен на два года. Со дня подписания прошло четырнадцать месяцев.
Я достала мобильный и набрала номер квартирантки.
– Алло, Оля? Это Нина Сергеевна. Вы только не пугайтесь, ничего страшного. Мне нужно с вами встретиться. Разговор есть.
Голос у Оли был сонный – видимо, укладывала ребёнка или только проснулась.
– А что случилось? Вы нас выселяете?
– Нет, не выселяю. Но ситуация изменилась. Давайте я сегодня к шести подойду, всё объясню.
Я положила трубку и оглядела кухню. Обои в мелкий цветочек – невестка выбирала, когда они только въехали в эту квартиру пять лет назад. Шторы песочного цвета – подарок свекрови на новоселье.
Холодильник с верхней морозильной камерой, купленный в кредит, который до сих пор выплачивал сын. Плита с электроподжигом, которым я так и не научилась пользоваться нормально – вечно чиркала спичкой по привычке. Всё чужое.
За стеной заплакал Стёпа – мой внук, мальчик двух с половиной лет. Я по привычке встала и пошла в детскую. На пороге остановилась. Нет. Не сегодня. Сегодня я не побегу.
Я вернулась в комнату, которую занимала последние четырнадцать месяцев. Комнатой это называлось громко – бывшая кладовка, переделанная под жилое помещение. Сын ставил гипсокартон сам, кривовато, в углу осталась щель, которую замазывали монтажной пеной. Диван узкий, купленный по объявлению за три тысячи, шкаф для одежды и тумбочка.
Моя пенсия – двадцать две тысячи четыреста рублей – уходила на продукты и вещи для Стёпы. Я не жаловалась. Я сама предложила помочь, когда узнала, что невестка выходит на работу.
Вернее, как предложила.
В начале марта, четырнадцать месяцев назад, сын приехал ко мне в мою двушку в старом кирпичном доме на окраине. Муж ушёл, когда Игорю было двенадцать, алименты платил через раз, потом пропал совсем. Тянула сына одна.
Игорь тогда сидел на моей кухне, пил чай с сушками и говорил, глядя не на меня, а в кружку:
– Мам, нам с Леной позарез нужно. Ленка хочет на работу возвращаться, у неё место в расчётном центре. А Стёпку оставить не с кем. Садик только через год, да и то не факт, что дадут. Няня – это сорок тысяч в месяц, ты представляешь? У меня ипотека, кредит за машину, мы не потянем.
Я молчала. Игорь поднял глаза и добавил, уже мягче:
– А если ты к нам переедешь? Квартиру свою сдашь, деньги будут. Мы тебя прокормим, ты со Стёпкой сидишь. Все при деле.
Я согласилась не сразу. Думала дня три. Спала плохо, всё ворочалась, представляла, как оставлю свою квартиру, свои вещи, свою тишину.
Но с другой стороны – единственный сын, внук, которого я видела только по выходным. Кому ещё помогать, если не мне?
На четвёртый день позвонила и сказала: 'Да, я перееду'.
Через две недели мы нашли квартирантов для моей квартиры. И я перевезла вещи к сыну – три сумки и коробку с посудой. Остальное оставила в квартире: мебель, ковры, телевизор, который я включала только ради фона.
Квартирантам сказала: 'Живите, только цветы поливайте'. Фиалки на подоконнике – три горшка, последнее, что осталось от моей прежней жизни.
Поначалу всё шло нормально. Я вставала в семь, готовила завтрак на всех, потом Лена уходила на работу, Игорь – в свой автосервис (он занимался кузовным ремонтом, арендовал бокс на пару с напарником), а я оставалась со Стёпой. Гуляли два раза в день, в обед я варила суп, потом укладывала внука спать. К вечеру возвращалась Лена, я передавала ей ребёнка и шла к себе.
А потом Лена перестала говорить 'спасибо'. Сначала просто перестала, потом начала оставлять список продуктов на столе, а не покупать сама. Потом – список дел и претензий.
'Нина Сергеевна, полы сегодня надо помыть'. 'Нина Сергеевна, Стёпа опять не переодет, вы не следите'.
Я молчала. Думала: устаёт, работа нервная, расчётный центр – это же целый день с цифрами и чужими квитанциями. Я понимала. Я сама двадцать семь лет в диспетчерской работала, где телефон не умолкал.
К лету я вставала уже в шесть. Готовила теперь на всю семью – завтрак, обед, ужин. Сидела со Стёпой по двенадцать часов. Лена возвращалась, кидала сумку в коридоре и шла в душ, а я ещё час мыла посуду и собирала игрушки, разбросанные по всей квартире.
В августе я решилась попросить выходной.
Я сказала за ужином – все сидели за столом, Стёпа возил ложкой по тарелке с гречкой:
– Ребята, может, вы в субботу со Стёпой посидите? Я хочу к себе съездить, проверить, как квартиранты. Давно не была.
Лена посмотрела на Игоря. Игорь – на Лену.
Все замолчали. Игорь кашлянул и сказал примирительно:
– Ладно, мам, давай в следующую субботу. Обещаю.
В следующую субботу Игоря вызвали на срочный ремонт – клиент пригнал иномарку, нужно было менять крыло, работа срочная, деньги хорошие. Я снова осталась. Через субботу – у Лены была инвентаризация. Ещё через месяц я перестала спрашивать.
К октябрю я уже не просто сидела с внуком – я вела весь дом. Утром в шесть – подъём, завтрак на четверых, потом Стёпа, уборка, обед, прогулка, полдник, ужин. А Лена приходила и проверяла, как вымыта плита. Игорь приходил и молча садился перед телевизором.
Со мной почти не разговаривали. Вернее, разговаривали, но только по делу: 'Купите молока', 'Погладьте Игорю рубашку', 'Стёпа капризничает, почему вы не успокоили'.
Однажды я не вымыла пол в коридоре – просто забыла, закрутилась со Стёпой, который разбил чашку и ревел полчаса. Лена вернулась, разулась, прошла в тапочках по коридору и сказала, стоя в дверях кухни:
– Нина Сергеевна, пол грязный. Я же просила мыть через день. У нас ребёнок ползает, это элементарная чистота.
Я стояла у плиты, помешивая суп. Ложка в руке дрогнула.
– Лена, я не успела. Стёпа разбил чашку, я убирала осколки.
– Это не отговорка. Вы целый день дома, неужели трудно найти полчаса?
Я хотела ответить, но в горле пересохло, и я не смогла выдавить ни слова. Просто повернулась к плите и продолжила мешать суп.
Вечером я позвонила подруге – Нине Ивановне, с которой мы вместе работали в транспортном цехе. Она жила одна, такая же пенсионерка, и иногда мы созванивались – просто чтобы услышать знакомый голос.
– Нина, я не знаю, что делать. Я как прислуга. Они даже не замечают, что я живой человек.
Нина Ивановна помолчала в трубку, потом сказала:
– Так возвращайся. У тебя квартира есть. Выгоняй квартирантов и живи спокойно.
– А Игорь? А Стёпа?
– Игорь твой – взрослый мужик. Разберётся. А Стёпу ты по выходным видеть будешь. Лучше быть бабушкой по воскресеньям, чем домработницей без выходных.
Я тогда не решилась. Сказала себе: 'Ну что я, в самом деле, не потерплю? Им тяжело, ипотека, кредиты. Вот Стёпа в садик пойдёт – тогда и вернусь'.
Три дня назад, в понедельник, я с утра гладила Игорю рубашку. Он собирался на встречу с важным клиентом, чуть ли не директором таксопарка. Утюг скользил по ткани, шипел пар, а я думала, что третью неделю не могу вырваться к себе, сил уже нет.
Игорь вышел из спальни, на ходу застёгивая ремень.
– Мам, ты рубашку погладила?
– Да, висит на вешалке.
Он кивнул, взял рубашку и вдруг сказал, не глядя на меня:
– Лена сказала, ты вчера опять пол не домыла. И суп пересолила.
– Игорь, я…
– Мам, – он повернулся и посмотрел на меня. Взгляд усталый, но твёрдый. – Ты живёшь у меня. Мы тебя кормим, у тебя своя комната есть. Так делай, что тебе говорят. Лену не нервируй. Ей и так тяжело.
Я застыла. Утюг стоял на гладильной доске, из дырочек подошвы поднимался пар, тихо шипел.
– Что значит – делай что тебе говорят?
– То и значит. Не нравится – уезжай. Никто не держит.
Он сказал это спокойно, даже буднично, как говорят о погоде или о том, что нужно купить хлеба. Одел рубашку, повернулся и ушёл в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Я стояла у гладильной доски и смотрела на утюг. Пар перестал идти – вода в резервуаре закончилась. Я поставила утюг на подставку и села на табурет.
'Делай, что тебе говорят'. 'Не нравится – уезжай'.
Значит, я у них в гостях. Четырнадцать месяцев я вставала в шесть утра, мыла, чистила, готовила, сидела с внуком, тратила свою пенсию на их продукты – и всё это время была 'в гостях'. А когда кончились силы, мне указали на дверь.
Я просидела на табурете около часа. Стёпа спал в своей кроватке, в квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я смотрела в стену и вспоминала.
Вспоминала, как Лена месяц назад сказала при гостях – приходили её коллеги из расчётного центра, три женщины примерно моего возраста, – 'Нина Сергеевна у нас вместо няни, очень выручает'. И улыбнулась так, как улыбаются хозяйки, показывая новую посудомоечную машину.
Вспоминала, как Игорь в прошлом году на мой день рождения подарил мне фартук. Не серьёзно, в шутку, со словами: 'Ты же у нас теперь шеф-повар'. Тогда я посмеялась. Теперь – нет.
Вспоминала, как в январе я почувствовала себя совсем без сил, просто не могла встать. Я лежала в своей кладовке, укрывшись старым пледом, и слышала, как за стеной хнычет внук. А Лена ходила по квартире и не подходила к Стёпе – считала, что я просто отлыниваю.
К обеду я встала и пошла на кухню. Достала из ящика стола договор аренды. Прочитала от первой до последней строки.
Пункт четвёртый, подпункт 'б': 'Арендодатель имеет право расторгнуть договор досрочно, предупредив Арендатора за тридцать календарных дней'. Тридцать дней – это месяц. Месяц я могу потерпеть.
Но я не хотела терпеть месяц. Я хотела уехать как можно скорее.
Вечером, когда Лена и Игорь вернулись с работы, я не вышла к ужину. Сказалась уставшей и закрылась в своей комнате. Слышала, как Лена на кухне гремит кастрюлями – видимо, разогревала то, что я приготовила днём. Игорь что-то тихо говорил, слов было не разобрать.
В шесть вечера я стояла у двери своей квартиры. Старый кирпичный дом, четвёртый этаж без лифта, почтовый ящик с облупившейся краской. Ключ был у меня – я предусмотрительно оставила себе дубликат.
Оля открыла сразу. За её спиной в коридоре стоял чемодан – видимо, собирали вещи.
– Нина Сергеевна, проходите. Мы тут… ну, мы поняли, что вы квартиру назад хотите.
Я прошла на кухню. Кухня была моя – старый гарнитур ещё советских времён, который я перекрашивала сама лет десять назад. На подоконнике стояли фиалки – живые, ухоженные.
Оля их поливала. Спасибо ей.
– Оля, вы меня простите. Ситуация у меня сложная. Я знаю, что по договору должна вас предупредить за месяц, но…
– Да мы и сами понимаем, – Оля села на табурет, подпёрла щёку ладонью. – Вы же к сыну переезжали, а теперь обратно. Значит, что-то случилось. Ничего, мы к родителям пока переедем, у Егора отец всё равно болеет, помощь нужна.
Мы договорились, что через три недели они съедут. Я пообещала вернуть залог в полном объёме и даже сверх того – за причинённые неудобства. Оля отмахивалась, но я настояла.
От своей квартиры я шла пешком – транспорт не нужен был, идти минут сорок. Шла и думала: три недели. Три недели придётся жить у сына. Как сказать им? И надо ли говорить сейчас или лучше дождаться, когда квартира освободится?
Я решила не говорить. Просто сделать.
Три недели тянулись бесконечно. Я продолжала вставать в шесть, готовить, убирать, сидеть со Стёпой. Но теперь всё было по-другому. Я делала свою работу механически, без эмоций.
Не спорила, не обижалась, не ждала благодарности. Просто делала – ровно до того дня, когда смогу уйти.
Лена заметила перемену, но истолковала по-своему.
– Вот видите, Нина Сергеевна, – сказала она как-то вечером, довольно оглядывая вымытую до блеска плиту, – можете, когда хотите. Я же говорила, ничего сложного.
Я промолчала.
Игорь ничего не замечал. Он вообще мало что замечал в последнее время – автосервис отнимал все силы, он приходил уставший. По выходным отсыпался. Со Стёпой почти не играл – максимум брал на руки на пять минут, и всё.
За три дня до переезда я начала собирать вещи. Потихоньку, когда никого не было дома. Сумки и коробки из-под посуды снова пошли в ход.
Я складывала свои немногочисленные пожитки и вспоминала, как четырнадцать месяцев назад точно так же собиралась сюда. Тогда казалось – это правильно и надолго. А вышло иначе.
В день переезда я встала в пять утра. Сложила последнюю сумку, заправила постель, протёрла пыль в своей кладовке. На кухне приготовила завтрак – кашу, омлет, бутерброды с маслом. Всё как обычно.
Лена вышла из спальни, потянулась, увидела меня в куртке, с сумкой у ног.
– А вы куда?
– Домой. Квартиранты съехали.
Лена застыла с поднятой рукой – она поправляла волосы перед зеркалом в коридоре.
– Как – съехали? Вы расторгли договор? Без предупреждения?
– Я предупредила их три недели назад. По закону – месяц, они согласились на три недели.
– А нас вы предупредить не могли?
Я посмотрела на неё. Лена стояла в халате, растрёпанная. Лицо растерянное и злое одновременно.
– Твой муж сказал мне: 'Не нравится – уезжай'. Вот я уезжаю.
В коридор вышел Игорь, заспанный, в мятой футболке. Увидел меня, сумку, лицо Лены – и всё понял.
– Мам, ты чего? Это из-за того, что я сказал? Ну я погорячился. Мало ли что я сказал. Ты чего, серьёзно?
– Серьёзно. Я возвращаюсь в свою квартиру.
– А Стёпа? – Игорь махнул рукой в сторону детской. – Ты о внуке подумала? С кем он будет?
– С няней. Или с мамой. Или с папой. Или в садик пойдёт. Ему два с половиной, скоро ясли. Разберётесь.
– Вы нас подставляете, – Лена скрестила руки на груди. – Вот просто берёте и подставляете. Мы рассчитывали на вас.
Я застегнула куртку.
– Вы не рассчитывали. Вы меня использовали. Четырнадцать месяцев я работала у вас поваром, уборщицей и няней. Бесплатно. За еду и угол в кладовке. А когда я попросила выходной – мне сказали, что я в гостях. Так вот, я больше не в гостях. Я у себя дома буду.
Я взяла сумку, перекинула ремень через плечо и открыла входную дверь.
– Счастливо вам. Стёпу поцелуйте, когда проснётся.
И вышла.
Я тихо прикрыла дверь. В коридоре стало очень тихо.
Дома пахло краской. Квартиранты, оказывается, сделали косметический ремонт в прихожей – перекрасили стены в светлый бежевый. Старые обои я когда-то клеила сама, ещё в девяносто восьмом, и они давно пожелтели и отошли по швам. Теперь стены были ровные, свежие, без единого пятна.
В комнатах порядок, мебель цела, даже ковёр почищен – спасибо Оле и Егору, люди оказались приличные, берегли чужое.
Я обошла квартиру. Фиалки на подоконнике в кухне разрослись – Оля их рассадила, теперь вместо трёх горшков стояло пять.
Я села на табурет и заплакала. От облегчения. Я была дома. Всё моё, и никто не говорит 'делай, что велят'.
Первую неделю я отсыпалась. Спала до девяти, завтракала в тишине, ходила по квартире, переставляла мелочи с места на место, заново обживала пространство. Потом начала думать: а что дальше?
Пенсии – двадцать две тысячи четыреста – хватало на коммуналку и скромную еду, но не хватало на жизнь. Сдавать комнату снова я не хотела – только-только вернулась, снова пускать чужих людей было выше моих сил. Значит, нужно было искать работу.
Какую работу может найти женщина в шестьдесят шесть лет? Официанткой – не возьмут, кассиром – конкуренция с молодыми, уборщицей – здоровье уже не то, спина болела от долгого стояния. Оставалось то, что я уже делала четырнадцать месяцев бесплатно: сидеть с детьми.
На пятый день после возвращения я позвонила Нине Ивановне.
– Нина, ты говорила, у твоей соседки внучка, полтора года. Они няню ищут?
– Ищут. А ты что, всерьёз?
– Всерьёз. Узнай, пожалуйста. Пусть позвонят.
Через день мне позвонила молодая женщина. Звали её Катя, работала она в городской администрации. Муж – инженер-теплотехник в котельной. Ребёнок – девочка полтора года, Варя.
Искали няню на полный день, с девяти до семи, пять дней в неделю. Предлагали тридцать пять тысяч.
– Я готова, – сказала я. – Только у меня одно условие: я работаю у вас дома. Ко мне ребёнка возить не надо.
Катя приехала с мужем и Варей на следующий день. Муж – невысокий, крепкий. Катя расспрашивала: чем кормить, как укладывать, что я буду делать, если Варя заболеет. Я отвечала спокойно, подробно – опыт четырнадцати месяцев с внуком давал о себе знать.
– А почему вы не с внуком? – спросила Катя. – У вас же, вы говорили, есть внук.
– Есть. Сын с невесткой сами справляются.
Катя кивнула. Кажется, она что-то поняла – по тону, по тому, как я отвела глаза.
– Мы вас берём, – сказала она после короткого совещания с мужем в коридоре. – С понедельника.
Так я стала няней за деньги.
Варя оказалась ребёнком спокойным, улыбчивым. Мы быстро нашли общий язык. Я гуляла с ней в парке рядом с домом – в том самом, где когда-то гуляла с Игорем. Варила каши, лепила из пластилина зайцев, читала вслух книжки с картинками.
Катя платила ровно, без задержек, каждого пятого числа. Иногда оставляла сверху пару тысяч – 'на фрукты'.
В обед я укладывала Варю спать и садилась пить чай.
Со Стёпой я виделась теперь по воскресеньям. Игорь привозил его утром и забирал вечером. Сначала приезжал сам, потом стал присылать Лену – видимо, обида ещё не прошла.
Лена в квартиру не заходила, передавала Стёпу на пороге, сухо здоровалась и уходила. Я не настаивала.
Один раз Игорь позвонил – спустя месяц после моего ухода. Голос был виноватый, но с ноткой претензии.
– Мам, ну ты как? Может, вернёшься? Ленка места себе не находит. Няню нашли, сорок пять тысяч дерёт, и та даже не готовит. Я понимаю, я был неправ, но ты тоже… резко как-то.
Я слушала и молчала. Потом сказала:
– Игорь, я работаю. У меня своя работа, свои деньги, своя жизнь. Я вас не бросаю, я со Стёпой по воскресеньям. Но жить у вас я больше не буду.
– А наша семья? – спросил он.
Я вздохнула.
– Сынок, семья – это когда друг друга слышат. А вы меня слышать перестали.
Игорь помолчал в трубку, потом сказал 'ладно' и отключился.
Больше он не звонил. Месяц, второй. Я ждала. Потом перестала ждать.
Вчера Катя сказала:
– Нина Сергеевна, вы знаете, Варя вас обожает. И знаете что? Мне кажется, она чувствует, что вы её любите.
Я улыбнулась.
– Так и есть. Я её люблю.
И это было правдой. Я любила эту чужую девочку с кудряшками и смешной привычкой засыпать, держа меня за палец. С Варей я отдыхала душой, мне было легко. Со Стёпой я была выжата, загнана, как бесплатная домработница, которую не замечают.
Я стала няней у чужих людей и впервые за много лет почувствовала, что мой труд чего-то стоит. Не как обязанность. Как работа.
Вечерами, после Вари, я сидела в кресле и смотрела на фиалки на подоконнике. Их было шесть – одну я купила сама, в цветочном магазине у дома, просто потому что захотелось. Маленький кустик с розовыми цветами.
Он стоял теперь крайним справа. Я смотрела на него и радовалась.
Как думаете, если бы сын с невесткой платили мне за всё это, что-то изменилось бы? Или тут не в деньгах дело?