Телефон завибрировал в кармане фартука как раз в тот момент, когда я пересчитывала пуговицы в коробке. До конца смены оставалось сорок минут, в магазине было пусто, только за стеллажом с бязью шуршала уборщица. Я вытащила телефон и увидела сообщение с незнакомого номера.
'Галя, привет. Слушай, тут такое дело… Я по поводу машины. Она мне нужна'.
Я читала это уже в третий раз, стоя с коробкой в руках. Экран успел погаснуть, я снова его разбудила – сообщение висело первым в списке. Номер незнакомый, но тон я узнала сразу. Максим.
Мы не переписывались три года. После развода я удалила его контакты, но не заблокировала – как-то руки не дошли, а может, думала, что и не понадобится. Оказалось – понадобилось. И не с 'как дела', не с 'извини, что пропал'. А сразу – 'она мне нужна'. Вроде речь о банке с вареньем, которую я держу без надобности.
Поставила коробку с пуговицами на прилавок и перечитала сообщение целиком. Дальше шло объяснение, которое Максим, видимо, считал исчерпывающим: у него теперь семья, двое маленьких детей, Настя – новая жена, им не на что купить свою машину, а моя стоит без дела.
'Ты женщина одинокая, детей нет, тебе она не так нужна, как нам. Давай по-честному'.
По-честному. Я хмыкнула так, что уборщица высунулась из-за стеллажа. По-честному – это когда я снимала деньги со своего накопительного счёта. Копить я начала с двадцати трёх лет, с первой получки в магазине тканей.
Тогда я работала просто продавцом, жила с родителями, тратила только на проезд и еду, остальное откладывала. После техникума лёгкой промышленности устроилась сюда, на Советскую, и понемногу копила денег.
Максим в то время работал то водителем, то грузчиком, то вообще сидел без дела. Когда встал вопрос о машине, у него не было ни копейки. Он сказал: 'Галя, давай ты купишь, а я потом отдам половину'.
Я купила – старую иномарку с пробегом за сто пятьдесят тысяч, взяла из своих накоплений. Оформили на меня, потому что у меня и стаж вождения был дольше, и документы в порядке.
А Максим так и не отдал ни половину, ни четверть. Через год я перестала напоминать. Через три года мы развелись. В суде он махнул рукой: 'Забирай, мне не надо'.
И вот теперь – 'давай по-честному'.
Отвечать сразу не стала. Спрятала телефон в карман фартука, отпустила последнюю покупательницу – ту, что брала три метра штапеля в мелкий цветочек, – закрыла магазин, сдала ключи охраннику и пошла домой пешком.
Машина стояла у подъезда, на своём обычном месте между трансформаторной будкой и детской площадкой. Я обошла её, проверила колёса – привычка.
Дома заварила чай и долго сидела на кухне, глядя в тёмный экран телефона. Сообщение не давало покоя. Я понимала: если не ответить сейчас, он начнёт звонить. Или приедет. Это был его стиль – продавливать, а потом брать наскоком.
Набрала ответ, стараясь, чтобы вышло коротко и без эмоций:
'Максим, машина моя. За неё платила я, оформлена на меня, при разводе ты от неё отказался. Никаких прав у тебя на неё нет. Разговор окончен'.
Отправила – и почему-то забеспокоилась, что написала так, что он начнёт спорить.
Ответ пришёл через четыре минуты. Не сообщением – звонком. Я не взяла трубку. Он позвонил ещё раз. И ещё. На пятый раз ответила.
– Галя, – задышал он в трубку, – ты только не бросай трубку. Давай поговорим как нормальные люди.
– Нормальные люди не начинают разговор с 'отдай мне машину', – сказала я. – Ты три года не вспоминал обо мне, а теперь сразу 'привет, она мне нужна'. Это не разговор, Максим.
– А что мне было – звонить и спрашивать, как у тебя дела? – он хохотнул. – Дела у меня плохие, если честно. У нас Лёнечка, ему четыре месяца. И Ваня есть – старший, пять лет, от первого брака пацан.
И вот представь: двое маленьких детей, садик в одном конце города, кружки в другом. Настя без машины как без рук. Я на двух работах пашу – на комбинате днём и в такси по вечерам на арендованной тачке. Денег впритык. А тут твоя машина стоит. Ну, Галя. Ну ты же женщина разумная.
Я молчала. Он расценил это как поощрение и продолжил – быстрее, напористей:
– Ты пойми, тебе-то она зачем? Ты на работу на автобусе ездишь, я знаю. Ты по выходным – на рынок, ну и всё. А у нас дети! Маленькие! Их возить надо в садик, на развивашки, в гости. Ты просто не представляешь, каково это – с малышом на руках и старшим в переполненном автобусе.
– Я представляю, – сказала я ровно. – Я много чего представляю, Максим. Но это не повод отдавать тебе мою машину.
– Почему?! – почти выкрикнул он. – Потому что тебе жалко для детей?! Потому что ты думаешь только о себе?!
И тут я ощутила старую, знакомую усталость. Она копилась все восемь лет брака. Он точно так же давил – не фактами, а эмоциями. Не аргументами, а обвинениями. 'Ты меня не понимаешь', 'тебе для себя не жалко', 'ты думаешь только о себе'. Всегда умел вывернуть ситуацию так, чтобы виноватой оказывалась я.
– Максим, – сказала я тихо, – если ты ещё раз повысишь голос, я отключусь. И больше трубку не возьму. Ты понял?
Он замолчал. Я слышала его дыхание – прерывистое, шумное.
– Понял, – выдавил он.
– Тогда слушай. Машина куплена на мои деньги. Я за неё платила. Я за неё плачу транспортный налог. Я за неё плачу страховку. Ты в неё не вложил ничего, кроме комплекта зимней резины семь лет назад. При разводе ты от неё отказался.
Сейчас она стоит у моего дома. Я езжу на ней в магазин, на рынок, в районный центр за тканями, к подруге, в гараж. То, что у тебя появились дети, не делает твои потребности важнее моих. Это первое. Второе: я не обязана решать твои транспортные проблемы. Ты взрослый мужик. Заработай – купи.
– Заработай, – горько повторил он. – Легко сказать. Ты хоть знаешь, сколько сейчас стоит нормальная машина? Даже старая иномарка. А у меня кредит за телевизор, кредит за стиральную машину, кредит за коляску. Я с работы прихожу – и в такси. Сплю по пять часов.
– Это твой выбор, – сказала я. – У меня свой выбор. Я не обязана расплачиваться за твои решения.
Он долго молчал. Я уже думала, что он отключился, но потом он сказал тихо, почти просительно:
– Галя, а может, ты нам её хотя бы во временное пользование? Пока Лёнечка не подрастёт. А там я что-нибудь придумаю.
– Нет, – ответила я. – Временное пользование с тобой всегда превращается в постоянное. Я помню.
И положила трубку.
Следующие три дня было тихо. Я ходила на работу, отмеряла ткань, разговаривала с покупательницами, пересчитывала коробки с фурнитурой. В четверг пришла новая партия подкладочной ткани – серой, в мелкий рубчик, той самой, что хорошо идёт на подкладку к осенним пальто. Оформляла приход, когда зазвонил мобильный. На экране высветилось: 'Зинаида Григорьевна'. Соседка с третьего этажа.
– Галина, – голос у неё был тревожный, – тут у подъезда стоит твой бывший. И женщина с коляской и ребёнок. Я так понимаю, к тебе. Они уже полчаса стоят.
Я прикрыла глаза. Началось.
– Спасибо, Зинаида Григорьевна. Я сейчас буду.
Рабочий день уже заканчивался. Закрыла магазин на пятнадцать минут пораньше, извинилась перед уборщицей и поехала домой. Автобус тащился долго, я глядела на проплывающие дома и чувствовала только холодную, спокойную злость.
Они действительно стояли у подъезда. Максим – раздобревший за три года, с неухоженной бородой, в старой куртке, которую я помнила ещё по нашей совместной жизни. Рядом – невысокая женщина с коляской. Та самая Настя. Крепкая, с решительным подбородком, стояла, широко расставив ноги, точно заняла позицию. В коляске хныкал младенец, за подол её куртки держался мальчик лет пяти – чумазый, с вымазанным в чём-то ртом.
Увидев меня, Максим шагнул вперёд. Настя подняла голову.
– Галя, – Максим попытался говорить спокойно, но голос сразу сорвался на привычный напор, – мы пришли, чтобы решить вопрос по-семейному. Вот моя семья. Вот дети. Посмотри на них.
– Я смотрю, – сказала я, не замедляя шага.
Путь к подъездной двери перегораживала коляска. Я остановилась.
– Отойдите, пожалуйста.
Настя не сдвинулась. Вместо этого заговорила – громко, почти нараспев, явно репетировала заранее:
– Отдайте нам машину для детей! Вы же взрослая женщина! У вас нет детей, вы не знаете, что это такое! А у нас – посмотрите! – она мотнула головой в сторону коляски и мальчика. – Ванечке в садик надо! Лёнечку на занятия по плаванию возить! Мы живём в съёмной квартире, у нас кредиты, нам не на что купить свою машину! Имейте совесть!
На слове 'совесть' её голос взлетел так, что мальчик Ваня заплакал и уткнулся носом в материнскую куртку.
Из подъезда вышла Зинаида Григорьевна и остановилась на крыльце. На лавочке у трансформаторной будки приподнялась старушка с болонкой. Мамаши на детской площадке обернулись.
Настя продолжала:
– Вы тут одна живёте, катаетесь в своё удовольствие! А у нас дети без самого необходимого! Вы хоть понимаете, что такое – ехать с двумя детьми через весь город на автобусе? Вы хоть раз пробовали? Нет! Потому что у вас нет детей! Вы думаете только о себе!
Я слушала молча. И думала о том, что передо мной стоит женщина, которая абсолютно, непоколебимо уверена в своём праве требовать чужое. Не просить – требовать. Потому что она – мать. А я – нет.
– Вы всё сказали? – спросила я, когда она замолчала, переводя дух.
– Нет! – выкрикнула Настя. – Я скажу ещё! Вы отобрали у Максима всё! Квартиру, гараж, машину! Вы его по миру пустили! А теперь он должен унижаться перед вами!
Я перевела взгляд на Максима. Он стоял чуть в стороне и смотрел в землю. Его бородатое лицо ничего не выражало, но плечи были опущены. Когда-то я думала, что это поза усталого работяги, который много трудится и мало говорит. Теперь я видела: это поза человека, который натравил жену на бывшую и ждёт, чем кончится.
– Значит так, – сказала я громко. – Слушайте оба. Квартира – моя. Она досталась мне от родителей ещё до брака с Максимом. И об этом вы знаете. Гараж – тоже мой, взнос вносил ещё мой отец. Машина куплена на мои деньги, с моего личного счёта, оформлена на меня. Максим не вложил в неё ничего, кроме комплекта резины. При разводе он от неё отказался. Никаких прав на моё имущество у него нет и никогда не было.
– А моральные права?! – взвилась Настя.
– Моральные права кончаются там, где начинается чужое имущество, – отрезала я. – Вы приехали к моему дому, вы перегородили вход в подъезд, вы устроили скандал в присутствии посторонних людей. Это первое. Второе: вы требуете отдать вам машину, которая вам не принадлежит. Если вы сейчас же не уйдёте, я звоню в полицию.
Я достала телефон и демонстративно набрала первые две цифры номера участкового.
Настя замерла. Младенец в коляске захныкал громче.
– Полицию? – Максим поднял голову. – Ты серьёзно?
– Абсолютно. Приедут, зафиксируют факт.
– Забирай коляску, – тихо сказал Максим жене. – Поехали.
– Что?! – Настя развернулась к нему. – Мы что, просто так уедем?! Мы два часа сюда добирались!
– Настя, забирай коляску, – повторил он уже твёрже.
Она посмотрела на него, на меня, на притихших зрителей. Потом резко дёрнула коляску, разворачивая её, и пошла прочь, не оборачиваясь. Мальчик Ваня бежал следом, цепляясь за её куртку и хныча. Максим задержался на пару секунд, посмотрел на меня и сказал:
– Ты... Ты просто не хочешь понять, Галя. Я не думал, что ты такая.
И пошёл за женой.
Я проводила их взглядом, потом обернулась к Зинаиде Григорьевне, которая всё ещё стояла на крыльце.
– Идите уже, чего стоять.
Она кивнула и пошла.
Дома я села на угловой диван – тот самый, купленный в рассрочку пять лет назад в сетевом мебельном, – и долго смотрела в стену. На стене висели часы, которые когда-то подарила мама. Секундная стрелка дёргалась, отсчитывая время.
Я думала о том, что Максим не оставит попыток. Не потому, что ему очень нужна машина. А потому, что он не умеет проигрывать. Когда-то, в браке, он точно так же не умел признавать свою неправоту.
Если я говорила 'нет', он заходил с другой стороны. Если не помогало – подключал третьих лиц. Его мать, мою мать, общих друзей. Всегда находился кто-то, кто говорил: 'Галя, ну ты же умная женщина, ну уступи'.
Максим больше не появлялся. Но я знала – он ходит по знакомым и рассказывает. Через полгода я продала старую машину и купила другую – тоже иномарку, на несколько лет моложе, с пробегом поменьше.
Доплатила из накоплений. Оформила на себя. Поставила на то же место во дворе. Когда Зинаида Григорьевна увидела, она спросила:
– Что, старую продала? А чего Максиму-то не отдала, раз всё равно избавлялась?
– Потому что это была бы не помощь, – ответила я. – Это была бы плата за то, что у меня нет детей. А я на такие условия не согласна.
Она хмыкнула и ушла, а я осталась стоять у новой машины, провела рукой по капоту и подумала: на этой машине я поеду, куда захочу. В магазин за тканями. К Лиде в соседний город. На озеро, когда захочется тишины. И никто не скажет мне, что мои поездки менее важны, чем чьи-то ещё.
А вы бы уступили бывшему с детьми?